Королева викингов - Пол Андерсон

Тут не было никакого воинского караула. Однако пастух или кто-то еще в этом роде, несомненно, разглядел сверху приближавшуюся лодку, так как горстка мужчин все же стояла поодаль. Ни на ком не было кольчуги — лишь копья или топоры, да голову одного украшал заржавленный шлем. Судя по их поведению, они были готовы, скорее, броситься бежать, нежели сражаться. Гудрёд знаками показал им, что пришел с миром. Трое смельчаков, сохраняя настороженность, медленно спустились к воде и помогли поставить лодку к причалу. Тогда и остальные поспешили следом, во все глаза рассматривая прибывших и смешно спотыкаясь о камни.

Гудрёд выбрал из их числа проводника, оставил свою команду болтать с остальными, а сам перенес мать на тропинку. Оба были облачены в роскошные плащи. У Гуннхильд болела нога, и она при ходьбе опиралась на посох. Его верхний конец был отделан золотыми полосами, а венчала его маленькая серебряная человечья головка.

Скоро они добрались до дома, который был им нужен. Его крыша и толстые стены были сложены из дерна, но размеры он имел довольно солидные. Позади него стояло несколько меньших построек: сараи, хлев, навес и прочее, а также наполовину ушедшая в землю хижина, где вповалку спала чернь. Стога сена, заготовленного для нескольких молочных коров, а также, возможно, одной или двух лошадей — скотина сейчас паслась на лугу возле небольшой речки, — были обложены слегами для защиты от ветра. Но это не было настоящей фермой. Хутор и земли вокруг него принадлежали ярлу. Тот, кто жил здесь, считался его управляющим и получал пищу, шерсть и все прочее от крестьян. Хлёдвир не выказал себя скупым, когда передал это поселение Рагнхильд.

Это был разумный поступок, думала Гуннхильд. Он не хотел, чтобы женщина, которую он — и не только он один — считал возмутительницей спокойствия, причинившей много горя, обреталась где-нибудь подле него. Убить ее тайком было бы опасным и недостойным деянием — такое больше подошло бы для нее самой, должно быть, посмеялся он про себя. К тому же он, конечно, помнил, что именно благодаря ей стал ярлом. В Раквике она жила не бедно, но была отрезана от него и его окружения. На его месте, решила Гуннхильд, она могла бы поступить точно так же. Впрочем, это не значило, что Рагнхильд будет кротко сносить такое положение.

Раб, державшийся с великим подобострастием, встретил королеву и ее сына возле двери. Они прошли через сени в главную комнату. Там сидела ее дочь.

Первые приветствия и другие подобающие случаю речи прозвучали весьма натянуто. Потом Гудрёд сказал, что он, пожалуй, пойдет позаботится о своих людях. Во время этого короткого визита они, конечно, будут каждый день принимать здесь большую трапезу, как того требует честь Рагнхильд. Но ее дом не был приспособлен для этого, и король не хотел, чтобы его люди ночевали тут. Окрестные бонды с удовольствием дадут им приют — новые лица аж из самой Норвегии, новые рассказы! Он вернется поближе к вечеру с одним лишь провожатым, корабельщиком-оркнейцем, и принесет подарки.

Гуннхильд заранее попросила его поступить именно так. Она еще до отъезда получила некоторое представление о том, как здесь обстояли дела.

После ухода Гудрёда Рагнхильд велела своим слугам принести мед и убираться вон. Две женщины сидели вдвоем на возвышении. Кроме них, в комнате никого не было.

Комната казалась шире оттого, что отсутствовали привычные покрытые резьбой столбы, подпирающие крышу. Потолок был ниже и лишь немного поднимался над стоявшими вдоль стен скамьями, но на скамьях лежали вышитые подушки, а не овчины. Двери и ставни двух окон стояли открытыми, чтобы впустить беспокойный дневной свет, а также холод, с которым совершенно не справлялся торф, слабо горевший в очаге. Ткацкий станок — нити основы оттягивались подвешенными камнями — стоял в самом светлом месте, около двери во внутреннюю комнату. На нем было натянуто большое, наполовину сотканное полотно. Утоптанный глиняный пол был устлан толстым слоем тростника. На скамьях могло разместиться не более двух дюжин человек. Вряд ли когда-нибудь здесь собиралось даже столько народу — лишь те из земледельцев, которые были свободными по праву рождения. Пока у Рагнхильд будут жить гости, большинству из них придется есть где-нибудь в другом месте.

Все же Гуннхильд никогда не видела более искусно вытканных гобеленов, чем те, которые висели на этих стенах. Они были достойны зала короля, хотя то, что на них было изображено, казалось очень странным и не напоминало ничего из того, что Гуннхильд когда-либо приходилось видеть. Потом она обратила внимание на мяуканье. Четыре кошки лежали, свернувшись, около очага или на подушках. Одна подошла к возвышению. Рагнхильд чмокнула губами, и кошка прыгнула к ней на колени. Она любовно погладила животное. Но любила ли она кого-нибудь еще?

— Вот мы и встретились снова, — произнесла Гуннхильд, чтобы начать разговор.

— Когда мы прощались, ты сказала мне, что предчувствуешь новую встречу. — Рагнхильд говорила тихо и медленно. Ее взгляд остановился на висевшем напротив гобелене, на котором, судя по очертаниям фигур, были изображены тролли.

Гуннхильд повернула голову, чтобы поближе рассмотреть дочь. Та была одета в прекрасное платье. Накидки и платок, которым она покрывала рыжие волосы, были покрыты красивой тонкой вышивкой. Но сама она казалась очень худой, рука, игравшая с кошкой, была костлявой, а лицо — измученным.

— Я надеялась тогда, что она случится скорее и будет более счастливой, чем эта, — пробормотала Гуннхильд. Бледные губы Рагнхильд не пошевелились. — Расскажи мне откровенно, как ты живешь.

— Я хозяйка этого имения: людей и земель. — Рагнхильд, не отрываясь, смотрела на тролля. — Посетители у меня бывают очень редко; как правило, мелкие фермеры, приходящие по пустяковым делам. Они здесь не задерживаются.

— Трудно, должно быть, жить одной тебе, бывшей женой ярла Оркнеев и Кэйтнесса.

Рагнхильд все же бросила на мать взгляд зеленых, как у кошки, глаз.

— Ты тоже упала с высоты. — Гуннхильд показалось, что на тонких губах промелькнула чуть заметная улыбка. Не было ли это злорадством?

Гуннхильд выпрямилась.

— Я… Гудрёд, Рагнфрёд и я… Мы вернем то, что принадлежит нам.

— Я не знаю, желать вам этого или нет.

Эти слова резанули Гуннхильд, как ножом.

— Что? — прошептала она. — Как ты можешь так говорить?

Рагнхильд взмахнула свободной рукой, указывая на комнату.

— Ты знаешь, что сама довела меня до этого. — У Гуннхильд перехватило дыхание. Пальцы Рагнхильд скрючились. Кошка соскочила с ее коленей. — Когда отдала меня этой свинье Арнфинну, — прошипела Рагнхильд. — Причем без всякой пользы. Как только это было сделано, вы сбежали к датскому королю.