День цветения - Ярослава Кузнецова

Я устроил сумки на спине Йерр, сам взял Гера. Плечо потерпит. Недалеко идти.

Горячий, но в меру. Это все-таки — не экесс. Экесс бы он не выдержал. И Йерр не смогла бы помочь.

Пойдем, маленькая.

Да. Те вессары, они ушли веером на закат и на тепло.

Это хорошо. И — следы, девочка.

Мы пойдем сзади, Эрхеас. Следов не останется.

Нет, действительно, все складывается довольно удачно. Йерр поведет его, она — Аррах, и плевать, что больной — вессар. Все будет в порядке. И, скорее всего, ты выживешь, Гер. И я скажу — уйти никогда не поздно. Зачем давать старому Пауку радость хоть какой-то мести? Лучше — исчезнуть вместе с нами. Уговорю попробовать. А доберемся до Каорена — сдам его Эдаро на прочистку мозгов. Уж кто-кто, а последний мой учитель здорово умеет прочищать мозги. Может, из тебя еще получится игрок, Гер? Нет, ну, в самом деле…

Радвара-энна забежала вперед, отворила дверь.

Скрипнула в ответ другая — из комнаты в сени.

— Ба, это ты, ба? — окликнул глуховатый голосок.

Летери. Отшагнул назад, в комнату, увидал меня с Ульганаром на руках, Йерр с сумками.

— Ой… — попятился.

На печь пациента закидывать резону нет. Свалится еще. Да и не замерзнет, вон тепленький какой. Я прошел к лавке, Радвара-энна сдернула с печки перину.

— Давай сюда. Здесь положим. Все, отходи, — осторожно опустил Гера на постель.

— Ба, чего это с господином Ульганаром? Поранетый?

— Поранетый, поранетый. Спит он, лекарство ему дали… Э, а ты чего здесь? Я тя куда послала?

— Баба Радвара! — вскрикнул мальчишка отчаянно, я обернулся — глаза и нос красные, распухли, плакал? — Баба Радвара! Господин убивец… в смысле… господин кровавый наследник! — кинулся в ноги, я еле успел перехватить, резкое движение отозвалось в ключице, — Батька мой… — пальцы мальчишки вцепились в складки сахт, светловолосая головенка ткнулась мне в грудь, — Господин Мельхиор батьку запер… казнить хотит… — вскинулся, в глазах ужас, тоска:- насмерть казнить! Помогите, господин кровавый наследник! — сделал попытку сползти вдоль меня на пол — неуютно ногами в воздухе болтать, я выпустил его, и парнишка, поднырнув под левую, с воплем:- Смилуйтесь! — обхватил мои сапоги, — За ваши же дела невинного жизни решат… Господь вам зачтет, господин!..

— Встань, — хотел сказать я, но получилось плохо.

Горло сдавила глухая ярость.

На безответных отыгрываешься, Паук?

Думал, меня здесь уже нет?

— Не вздумай, слышишь? — прошептала Радвара-энна, — Убьют тебя, и ему не поможешь.

— Оставь, Радвара-энна.

Я нагнулся, поднял Летери. Поглядел в запрокинутое лицо с мокрыми дорожками на щеках.

— Никогда не становись на колени, — сказал я. — Ты — мужчина.

Он сглотнул, всхлипнул.

— Твой отец будет жив. Слово Эдаваргона.

Стуро Иргиаро по прозвищу Мотылек

Когда деревня и поля остались позади, я немного спустился. Принялся рыскать из стороны в сторону. Услышал внизу собак — не скоро и не там, где ожидал. Посвистел им с неба — мне ответил гулкий лай Уна. В нем явственно слышалось облегчение. Я сделал пару кругов над бегущими по кустам собаками и снова взял курс на запад.

Вот и наш лес… кажется. Теперь искать будет не так сложно — костер сверху хорошо виден. По крайней мере, когда я улетал, полыхал он изрядно. Неужели я что-то напутал? Это невозможно, у аблисов врожденное чувство ориентации в любое время суток, в любом пространстве. Меня оно еще никогда не подводило, почему же сейчас… Пропасть! Да куда же он мог подеваться, этот костер?! И почему я ничего не слышу?

Я обнаружил его по запаху. Поляна встретила меня кучей черных обгорелых бревен — видимо, не хватило температуры, чтобы занялись промокшие дрова. Я напрягся — слух мой не отметил ничего. Ничего не понимаю…

Альса… Альса сидела там, где я ее оставил, в той же беспомощной позе. Привалившись плечом к поленнице, уронив руки, низко-низко свесив голову. Ветер мотал длинную распушившуюся прядь. Я содрал и отшвырнул поклажу.

— Родная… любимая моя, да ты что?.. Эй! Это ведь я, я с тобой, я уже вернулся…

Я упал коленями в снег, сгреб ее на грудь к себе — неожиданно тяжелую, неловкую, в грубом, ошеломляюще холодном железе — и замер, затаив дыхание, ловя едва слышный шепот присутствия.

Не присутствие — тень присутствия. Истончившаяся, тающая тень, расплывающаяся, как мазок краски на мокром листе. Небытие — там, за гранью реального мира — вытягивало тлеющую нить, разматывало маленький, пушистый от сияния клубочек жизненной энергии.

Как? Почему, пропасть?! Замерзла? Подмораживает, конечно, но ведь я отсутствовал всего ничего, да и костер не сразу погас… Неужели — от укуса? Эта странная апатия, переходящая… Отчего вдруг? Мы столько раз… Какая разница — укусить или…

Губы ледяные, даже опухоль спала, превратилась в хрупкую черную корку. Разве ты ничего не чувствуешь? И сейчас не чувствуешь? Даже боли? Ты, которая вспыхивала от первого же прикосновения, словно пламя под ветром. Мгновенно увлекавшая меня, ночного мотылька, в жар и свет, в неистовый жар, в золотой немыслимый свет, из которого я уже не мог самостоятельно вернуться…

Отзовись! Куда ты направилась, глупая? Я тебя не отпущу. Там плохо, туда нельзя ходить непослушным девочкам, да еще в одиночку. Не бойся. Я здесь, с тобой. Я, который учился терять, а научился только терпеть. Я, который хотел быть сильным и злым, а стал просто злым, зато очень злым. Я, у которого никого нет, кроме тебя.

Дай-ка мне руку. Не хватало еще потеряться… Не бойся, я крепко держу. Теперь ведь получше? Хоть немножко? Не смотри туда, там ничего хорошего нет. Смотри на меня. С этого дня будешь меня слушаться. Почему-почему… Во-первых, я старше. Мало ли, что мое совершеннолетие едва насчитывает год, у аблисов праздник этот отмечается позже, чем у вашей расы. Я старше тебя на восемнадцать месяцев, это доказано и спорить бесполезно. Во-вторых — я мужчина. Это не подлежит сомнению, не правда ли? То-то. И у аблисов, и у людей закон един: мужчина — глава семьи. И в третьих… в третьих, давай спросим у Ирги.

— Ирги, что ты на это скажешь?

Он хмыкнул. Ветер набросил ему на лицо ворох вьющихся волос, он откинул их растопыренной пятерней. Присел на корточки рядом с нами. Сощурился, грустно усмехаясь, в зубах его торчала пустая трубка.

— Я говорю, Альса должна меня слушаться. По множеству причин.

— Слышь, барышня, — Ирги перевел взгляд на свернувшуюся у меня на коленях Альсу, — Козявка дело говорит. Хочешь — не хочешь, придется.

Она не ответила, только прижалась крепче и спрятала лицо у меня на груди.