Великий Гусляр - Кир Булычев

Я указал А. Грубину, что винить Т. Эдисона в поведении Н. Гаврилова неразумно. Но А. Грубин настаивал на своем и заявил: «Все равно, все началось с Эдисона. Если нейтрализовать Эдисона, наступит тишина». В качестве аргумента я возразил А. Грубину следующим образом. «Александр, - сказал я. - Не думаешь ли ты, что если нейтрализовать Колумба, то прекратится курение?»

«Не думаю, - ответил мой друг, затягиваясь папиросой. - Это слишком рискованно. Я не имею права взять на себя ответственность за судьбу миллионов жителей Соединенных Штатов и других стран этого континента. Куда они денутся, если Америка не будет открыта?»

И тогда я кинул опрометчивую фразу. «Эдисон, - сказал я, - не подвластен тебе, Александр, потому что он сделал свое дело и умер естественной смертью».

Грубин посмотрел на меня и удалился к себе в комнату.

По истечении трех дней после этого разговора я вышел на двор подышать воздухом. Стояла ветреная осенняя погода, и двор был усыпан желтыми и оранжевыми листьями, облетевшими с деревьев, гремела музыка.

– Я готов! - крикнул мне А. Грубин из своего окна.

– К чему готов? - спросил я.

– Навести порядок! - крикнул Грубин.

– Я тебя не понимаю, Александр! - крикнул я. - Ты завершил опытный образец?

– Завершил! - крикнул Грубин. - Ну, Эдисон, погоди!

После этого из комнаты донеслись гудение, звон и грохот. Когда я взглянул в комнату через окно, стекла в телефонной будке были выбиты, Грубина не было видно.

Дорогая редакция! Вот уже третий день, как Грубин не возвращается. Я глубоко убежден, что он проник в прошедшее время и, весьма возможно, разыскивает Т. Эдисона, чтобы его нейтрализовать.

Дорогая редакция! Прошу вас срочно принять меры для возвращения А. Грубина в настоящее время и по охране здоровья и жизни покойного американского изобретателя Т. Эдисона. В данный момент я с тревогой прислушиваюсь к звукам музыки, доносящимся из окна Н. Гаврилова, опасаясь, что в любой момент времени они могут прерваться.

С уважением и тревогой, Николай Ложкин,

натуралист-любитель, г. Великий Гусляр.

Шкурка времени

Лев Христофорович пригласил к себе Удалова на чашку кофе. Ксения не разрешала Корнелию Ивановичу пить настоящий крепкий кофе, к которому он пристрастился за время своих космических странствий, полагая его вредным для удаловского сердца, а Минц сам был кофейным любителем, умел выбирать, молоть, обжаривать и варить в старинных армянских турках такой напиток, что запахом его пропитывался весь дом, и жильцы, кто с завистью, а кто с негодованием, нюхали воздух и покачивали головами. Впрочем, любой из обитателей дома N 16 по Пушкинской улице мог заглянуть к Минцу на чашечку, если тот, конечно, не был занят изобретательством или научно-теоретическими размышлениями.

Старые друзья пили кофе маленькими глотками, чтобы лучше прочувствовать, и запивали его из бокалов добрым французским коньяком, присланным профессору из Сорбонны, где он в прошлом году делал доклад, а заодно походя решил проблему протекавших крыш старинного университета, окружив их силовым полем. Вот и благодарили его коллеги, не забывали.

– Странно, - произнес Корнелий Иванович, - я тут под Новый год купил французского коньяку в такой же почти бутылке, только золота было больше на этикетке. А вкус оказался хуже, чем у трех звездочек мелитопольского розлива.

– Ничего странного в том нет, - возразил профессор. - Типичный пример несоответствия вывески и содержания.

– Это грустно, - сказал Удалов, - всю жизнь я с этим сталкиваюсь. Еще на пионерской линейке рапортовал, помню, о сборе двух тонн макулатуры, а было ее три кило. Помню, такая была добрая девочка, Ириной звали... - Удалов вздохнул и задумался.

– Ты о ком, Корнелий? - Спросил Минц.

– Это во втором классе было. Я ей все фантики отдал. И марки потом тоже. А когда была контрольная по арифметике, она списать не дала.

– Обидно, - согласился Минц. - Очень обидно. Печенья хочешь?

– Нет, не хочу. У меня в школе и другие печальные случаи были.

– Какой период жизни ярче всего возникает у тебя в памяти? - спросил Минц.

– Школьные годы, особенно школьные каникулы, - без колебания ответил Удалов.

– Я так и думал, - согласился Минц. - А вот о себе я этого не скажу. Не знаю, не помню, не участвовал...

Они помолчали. Когда ты сжился с человеком, сблизился с ним, пережил немало приключений, то можно посидеть молча, это не мешает общению.

– Как мы можем разбираться в других людях, - неожиданно для себя сказал Удалов, - если сами себя не знаем.

– Правильно, - ответил Минц. - Потому что наш облик вовсе не отвечает внутреннему содержанию. Об этом писали еще древние. Я старался решить эту задачу, ответить на вызов, который мне бросила природа, но понапрасну. Ты же знаешь...

Удалов кивнул. Он понял что Минц имеет в виду свое последнее не совсем удачное, хоть и гениальное, изобретение. Лев Христофорович изготовил мазь, которой можно было покрыть зеркало. И тогда зеркало отражало не видимость, не зрительный образ человека, а его истинную сущность. Однако это изобретение имело недостаток: ведь состояние человеческой души непрестанно меняется. Сейчас вы дьявол, потому что общаетесь со своим начальником, а через две минуты сущий ангел, так как увидели его секретаршу Ларису.

В зеркале Минца один и тот же человек мог последовательно увидеть десять своих лиц или физиономий - в зависимости от обстоятельств.

– Ты же знаешь, - повторил Минц, - что нельзя упрощать обыкновенного человека, нашего с тобой современника. Он многообразен.

– Вот я - точно многообразен, - согласился Удалов.

Они еще помолчали.

– Жизнь слишком быстро проходит, - продолжал Удалов. - Если в отпуске или командировке, то еще терпимо. Но если в будние дни, то просто катастрофически несется.

Кофе чуть остыл, но не потерял насыщенности и сочного вкуса. Удалов пил его маленькими глотками, а Минц смотрел на друга и покачивал головой, как китайский болванчик.

– Порой мне легче увидеть то, что было сорок лет назад, тогда как прошлогоднее забывается. И я задаю вопросы небу: кто я такой? сколько прожил на Земле? сколько мне еще суждено прожить? - размышлял вслух Лев Христофорович.

Пожилой кот Мурзик, который приходил к Минцу через форточку подкрепиться или подремать на коврике у плиты, устав слушать разговор стариков, стал играть с катушкой ниток.

– И он туда же, - заметил Удалов. - Как будто котенок. Тоже не заметил, как жизнь пролетела мимо. А ты говоришь - люди себя знают.