Иван III - Николай Сергеевич Борисов

строгим надзором выезжать «из тюрьмы ис тына» в городские церкви. Очевидно, после покаяния об Андрее Иван III приказал смягчить режим содержания его сыновей. Старший из Андреевичей умер в 1522 году, младший — после 1540 года, когда, уже незадолго до кончины, он был выпущен на волю после 49 лет заточения. Похоронили обоих братьев в вологодском Спасо-Прилуцком монастыре. (Справедливости ради следует заметить, что Иван III не тронул женскую половину углицкого семейства. Две дочери князя Андрея Большого к 1491 году были замужем. Их семей гонение, насколько известно, не коснулось.)

Расправа с углицкими князьями осталась в памяти московской знати как пример «кровопийства» Ивана III. Другим столь же ярким свидетельством его жестокости стало 27-летнее заточение князя Василия Ярославича Серпуховского (с 1456 по 1483 год), вместе с которым были арестованы и его малолетние дети от второго брака Иван, Андрей и Василий. Они много лет находились в заточении в Костроме и умерли в 1480-е годы. Их общей усыпальницей стал костромской Богоявленский монастырь (152, 122).

Князь Андрей Курбский в третьем послании к Ивану Грозному, вспоминая прежние злодеяния московских государей, восклицал: «Что Углецким учинено, и Ерославичом (потомкам Ярослава Владимировича Серпуховского. — Н. Б.), и прочим единые крови? И како их всеродне (всем родом. — Н. Б.) заглаженно и потребленно? Еже ко слышанию тяжко, ужасно!» (15, 92). К этой теме Курбский возвращается и в своей «Истории о великом князе Московском». Он упрекает Ивана III в том, что тот «брата едина-утробного, Андрея Углецкого, мужа зело разумного и мудраго, тяжкими веригами в темнице за малыя дни удавил, и двух сынов ево… многолетним заключением темничным нещадно поморил!» (15, 322). Называя и другие невинные жертвы, Курбский приходит к печальному выводу: «…Обычай есть московским князем издавна желати братей своих крови и губити их убогих ради и окояных отчизн (вотчин. — Н. Б.), несытства (корыстолюбия. — Н. Б.) ради своего…» (15, 372).

Не щадя ради «окаянных вотчин» даже своих родных братьев, Иван III тем менее склонен был щадить двоюродных и троюродных. Уже в 80-е годы он «положил глаз» на обширный удел потомков младшего брата великого князя Василия I — Андрея Можайского. Половина этого удела, принадлежавшая союзнику Дмитрия Шемяки, Ивану Андреевичу Можайскому, была захвачена еще Василием Темным в 1454 году. Сам Иван и его семейство бежали в Литву. Другая половина (подмосковная Верея и далекое Белоозеро) осталась у смиренного князя Михаила Андреевича. Ни Василий Темный, ни Иван III не проявляли открытой враждебности по отношению к нему. Однако с каждым новым договором размер его владений уменьшался, а права урезались. В 1479 году Иван при помощи послушных ему иерархов отнял у Михаила Андреевича традиционное право опеки над Кирилло-Белозерским монастырем, находившимся в его уделе. Дело явно шло к тому, что Михаил Андреевич будет вынужден завещать свой удел великому князю. Единственным препятствием оставался старший сын Михаила — князь Василий Михайлович Удалой. (Младший сын Михаила Иван умер бездетным между 1476 и 1483 годами.) Это был крепкий боец, отличившийся в целом ряде московских походов. К тому же он был женат на племяннице Софьи Палеолог, Марии. Найти повод для расправы с ним было не так легко. Однако осенью 1483 года Иван III сумел избавиться от Удалого. Поводом для опалы послужила история с пропавшими драгоценностями первой жены великого князя Марии Тверитянки. Государь передал их Софье Палеолог, но после рождения внука Дмитрия решил подарить кое-что из этого собрания своей снохе Елене Волошанке — матери новорожденного. Тут и выяснилось, что многих драгоценностей уже нет в заветном ларце, Софья раздарила их своим родственникам и в частности отдала в виде приданого своей племяннице Марии — жене князя Василия Михайловича Верейского. Гнев Державного обрушился не столько на Софью, сколько на верейское семейство, вина которого состояла лишь в том, что оно приняло роковые подарки от великой княгини. Понятно, что здесь трудно найти явную логику. Но тайная логика этой опалы вполне понятна. Обвинив Василия и его жену в «хищении» ценностей из великокняжеской казны, Иван нашел убедительный повод для того, чтобы избавиться именно от младшего поколения верейско-белозерского дома.

«Того же году восхоте князь великы дарити сноху первой своей великой княгине Тверьской сажением (драгоценностями. — Н. Б.) и просил у той второй княгини великой Римлянки. Она же не дасть, понеже много истеряла казне великого князя: кое брату давала, кое племянницу давала за княжа за Михайлова сына, за Верейскаго, за князя Василия, и много давала. Посла же князь великый, взя у него все приданое, еще и со княгинею его хоте поимати. Он же бежа в Литву и с княгинею к королю. И посылал князь великы князя Бориса Турену за ним в погоню, и мало его не яша. Тогды же Фрязина имал и мастеров серебряных…» (30, 202).

Старый же князь Михаил Андреевич был выведен из-под удара. Он тихо доживал свои тоскливые дни и перед кончиной (12 апреля 1486 года) законным образом завещал все свои владения великому князю.

Трудно сказать, в какой степени вся эта история была обычным семейным скандалом, а в какой — тщательно сплетенной интригой. Несомненно, в ней было и то и другое. Мог ли Иван не поинтересоваться тем, какие вещи Софья дает в приданое своей племяннице? Едва ли. Мог ли он забыть о том, как выглядят украшения его первой жены? Конечно, нет. Известно, что Иван вообще был очень неравнодушен ко всякого рода красивым вещам и драгоценностям. Как истинный тиран, он любил прекрасное и знал в нем толк. Итальянец Контарини в своих записках рассказывает о том, как великий князь долго и с удовольствием показывал ему «свои одежды из золотой парчи, подбитые прекраснейшими соболями» (2, 230). Иван любил и красивые восточные ковры (146, 143). Но особую слабость Иван питал к драгоценным камням. Любитель всякой мистики, он остро чувствовал их волшебную магию. Загадка драгоценного камня была сродни загадке царской власти. И то и другое в глубинной сути своей было тайной. И не случайно эти камни издавна служили неизменным атрибутом верховной власти, предметом вожделений всех монархов мира. Переходя из рук в руки, они дарили обладателю свою древнюю таинственную силу.

В посланиях Ивана к крымскому хану часто содержатся просьбы прислать драгоценные камни или какую-то невиданную жемчужину, принадлежавшую еще хану Тохтамышу (10, 80). Особенно часто упоминаются почему-то камни красного и розового цвета — «лал» (драгоценный камень, по цвету напоминающий рубин, но уступающий ему по твердости и блеску) и «яхонт» (рубин). Чем привораживали Ивана эти мерцающие кровавыми отсветами грани? О чем думал он, взвешивая