Быть никем. Теория самомоделирования субъективности - Томас Метцингер

задач станет изучение того, как различные степени дисперсии и инвариантности распределяются по разным уровням ПСМ. Например, максимальная дисперсия может наблюдаться в автобиографической памяти и аффективном профиле, в то время как определенные стили аттенциональной и когнитивной обработки могут оказаться более или менее инвариантным источником информации, даже между чередующимися Я-моделями. В частности, если верно, что, как я утверждал, человеческая Я-модель всегда функционально привязана к более или менее инвариантному источнику внутренне генерируемых входных данных, то должно существовать ядро инвариантности в определенной части бессознательной Я-модели - например, обеспечиваемое абстрактными вычислительными характеристиками пространственной модели тела или, как предположил Дамасио, в тех структурах ствола мозга, которые постоянно регулируют гомеодинамическую стабильность фундаментальных аспектов внутренней химической среды.

7.2.5 Люцидные сны

Как отметил Антти Ревонсуо, непрерывный процесс осознанного опыта может рассматриваться как особый, а именно феноменологический, уровень организации в мозге (см. Revonsuo 2000). Чтобы перейти к более систематическому описанию этого уровня с точки зрения репрезентативного содержания и функциональных ролей отдельных вовлеченных состояний, для первоначального направления исследований и разработки более конкретных гипотез может быть полезна соответствующая метафора. Концепция "виртуальной реальности" может быть использована в качестве эвристически плодотворной метафоры сознания, поскольку она отражает многие из его существенных черт (см. Revonsuo 1995; 1997; 2000a, p. 65; Metzinger 1993; см. также раздел 8.1). С точки зрения эпистемологии третьего лица, сознание - это глобальное симулятивное состояние. Однако этот факт недоступен с точки зрения первого лица во время обычных, непрозрачных сновидений. В обычных снах, как и в состоянии бодрствования, феноменологический уровень организации характеризуется субъективным чувством самоприсутствия (см. разделы 6.5.2 и 6.5.3), в смысле полного погружения внимающего, мыслящего "я" в мультимодальную эмпирическую реальность (см. разделы 6.2.2 и 6.2.3). Я также согласен с Ревонсуо в том, что предыдущие метафоры (например, множественные черновики, глобальное рабочее пространство, модели театра и т. п.) отражают некоторые, но не достаточные существенные характеристики соответствующего уровня. Чего же не хватает?

Вполне правдоподобным философским предположением является то, что феноменальное содержание зависит от внутренних и актуальных функциональных свойств человеческого мозга. Однако этот принцип внутренности не отражается на уровне самого сознательного опыта, поскольку на уровне содержания он систематически "экстернализируется": Мозг постоянно создает впечатление, что я* непосредственно присутствую в мире за пределами моего мозга, хотя, как говорит Ревонсуо, сам этот опыт создается нейронными системами, погребенными глубоко внутри мозга. Если в одном из предыдущих разделов я сделал первые попытки предложить репрезентационистский анализ внетелесного опыта, то Ревонсуо ввел понятие "внемозговой опыт" (Revonsuo 2000, p. 65). Второе понятие более фундаментально: Существенным феноменологическим ограничением для всех известных нам сегодня классов феноменальных состояний, по-видимому, является полное погружение в кажущийся реальным мир, изображаемый как находящийся вне мозга. Люцидные сновидения у нейрофилософски информированных людей могут представлять собой исключение из этого правила. Но даже обычные сны интересны тем, что они активируют внутренне моделируемое поведенческое пространство, в ситуации, когда сама физическая система функционально отделена от окружающей среды, но при этом постоянно "пытается" самоорганизовать свою нейронную активность, постоянно возмущаемую внутренним источником входного сигнала (см. раздел 4.2.5), в когерентное глобальное состояние (эмпирические подробности, касающиеся объяснительных моделей, см. в Kahn, Pace-Schott, and Hobson 1997; Kahn and Hobson 1993; Hobson, Pace-Schott, and Stickgold 2000).

Второй важной особенностью феноменальных сновидений является их прозрачность: тот факт, что содержание сновидения является симулятивным содержанием, что оно не является реальностью, а представляет собой внутреннюю репрезентацию возможности, недоступен для сознательного опыта в целом или познания в частности. Как я покажу в этом разделе, существует хорошо документированный и, возможно, отдельный класс феноменальных состояний, в которых содержание и функциональный профиль Я-модели человека обогащаются таким образом, что нейтрализуют ограничение прозрачности, которое было введено в главе 3 и которое действует почти для всех других феноменальных состояний, кроме осознанного познания и псевдогаллюцинаций. Люцидные сны теоретически важны, поскольку они могут быть самым распространенным и неоспоримым примером глобальной непрозрачности. Прежде чем перейти к указанию различий между обычными и люцидными снами, имеющих отношение к нашему первому рабочему определению термина, давайте рассмотрим один первый и типичный пример:

Мне приснилось, что я стою на тротуаре возле своего дома. . . . Я уже собирался войти в дом, когда, бросив случайный взгляд на камни [тротуара], мое внимание привлекло проходящее мимо странное явление, настолько необычное, что я не мог поверить своим глазам - казалось, все они за ночь изменили свое положение, а длинные стороны оказались параллельны бордюру! И тут меня осенило: хотя это великолепное летнее утро казалось настолько реальным, насколько это вообще возможно, я видел сон! С осознанием этого факта качество сна изменилось так, как очень трудно передать тому, кто не имел такого опыта. Мгновенно живость жизни возросла во сто крат. Никогда еще море, небо и деревья не сияли такой чарующей красотой; даже обычные дома казались живыми и мистически прекрасными. Никогда еще я не чувствовал себя таким абсолютно здоровым, таким ясномыслящим, таким невыразимо свободным! Ощущение было восхитительным, непередаваемым словами; но оно длилось всего несколько минут, и я проснулся". (Fox 1962, p. 32 f.; цитируется по S. LaBerge and Gackenbach 2000, p. 154)

Люцидный сновидец полностью осознает тот факт, что его текущий феноменальный мир по своему содержанию не совпадает с внешней физической реальностью. Функционально она освобождена от внеорганической реальности как эмпирический субъект, но в то же время осознает искаженный характер своего общего состояния. Важно отметить, однако, что обычные сны - это не только галлюцинаторные эпизоды, но и полностью бредовые состояния. Собственно говоря, Хобсон (1997, с. 126; см. также Hobson 1999) выдвинул смелую гипотезу о том, что сновидения не похожи на бред, а идентичны бреду; что сновидения - это "не модель психоза. Это и есть психоз". Сновидящий субъект не только страдает от зрительных галлюцинаций, напоминающих те, что возникают при токсических состояниях, но и полностью дезориентирован во времени, месте и человеке, страдает от сильной отвлекаемости и дефицита внимания, от потерь памяти и когнитивных непоследовательностей. Как подчеркивает Хобсон (Hobson, 1997, p. 122), убежденность в том, что физически невозможные события сновидений являются элементами реальности, сильно напоминает бредовые убеждения, составляющие "отличительную черту всех психозов", стойкая неспособность признать, что мы видим сон, может рассматриваться как "сродни упорству, с которым параноик цепляется за ложную веру", а общий механизм, объединяющий отдельные события сновидений в крайне неправдоподобную историю, "напоминает конфабуляции при корсаковском синдроме". Короче говоря, тот факт, что сновидения не только являются сложными галлюцинациями, но и характеризуются дезориентацией, динамикой, похожей на конфабуляцию, амнезией и резкой общей потерей проницательности, заставил некоторых экспертов предложить радикальную интерпретацию сновидений