Дорога без возврата - Татьяна Николаевна Зубачева

– Крутишь. Водишь парня на верёвочке, а смотри, перекрутишь.

– Мужикам одно нужно, – кивнула Нина. – Вон, посмотри, что в палатах, без рук, без ног, а туда же…

– А как уступишь, – Галя горько покачала головой, – он своё возьмёт и нет его.

– Тоже верно, – согласилась Нина. – Вот только когда откажешь ему, так он ещё раньше смоется. Так что смотри, Люська. Что так, что этак. Но хоть удовольствие получишь.

«Да нет же в этом никакого удовольствия, только боль и грязь», – возразила про себя Люся. Пока Галя с Ниной говорили, она разобрала постель и легла, отвернулась к стене, накрывшись с головой одеялом.

– Смотри, Люсь, – сказала Галя. – Зла мы тебе не посоветуем.

Они что-то ещё говорили, но она уже не слушала. Лежала, зажмурившись и стараясь не зареветь в голос. Господи, что же ей делать, господи, ну, не может она этого. Удовольствие… нет там никакого удовольствия, только боль и грязь. И Кирочка понимает это, не просит, с руками не лезет, а они… Ох, Кирочка, ну, как ни прячься, а всё на глазах, всё равно все всё знают. Даже то, чего не было. И с советами лезут, а ей ничьи советы не нужны. Сердцу не прикажешь. И не посоветуешь. Ведь как увидела она его тогда…

…Нет, сама по себе она бы никогда не пошла туда, в тот страшный отсек, откуда доносились стоны и крики, а сёстры убегали в ужасе. О свезённых туда рабах-спальниках такое рассказывали, такое… нет, никогда она и близко бы не подошла. Но ей дали какой-то регистрационный журнал и сказали:

– Отнеси Аристову.

– Юрию Анатольевичу? – уточнила она.

– Ну да. Нам, – Таисия-регистраторша фыркнула, – туда не с руки, а ты-то с ним как раз работаешь.

Она только-только начала работать и отлично понимала, что работа её – это так, повод платить ей зарплату и выдавать паёк. Всё-таки не инвалидная карточка, а чуть побольше. И она пошла. Это её работа, и её надо сделать. Надо, надо… И… после всего, что с ней было, она уже ничего не боится, страшнее того, что было, уже ничего не будет. Не может быть…

…Люся всхлипнула, не открывая глаз. Господи, как она боялась…

…У закрытой двери в отсек сидел усатый Василий Лукич, санитар.

– Мне к доктору Аристову, – робко сказала она, показывая Василию Лукичу журнал.

– Здесь он, – кивнул Василий Лукич. – Давай отнесу, а ты здесь посиди. Они, правда, попритихли сейчас, а всё ж… Не место тебе там.

Она робко возразила:

– Спасибо, Василий Лукич, только… только это ж работа.

Он улыбнулся.

– Ну, раз так, иди смелей. И если что, кричи. Я рядом.

Он открыл перед ней дверь, и она вошла. В обычный коридор, с обычными госпитальными запахами и звуками. Где же здесь Юрий Анатольевич? Вроде, вон его голос. Она осторожно шла по коридору, прислушиваясь к стонам и всхлипам из-за дверей. Заглядывать в палаты она боялась: ей уже нарассказали, что они там все голые, ну, совсем без ничего, даже простынёй укрыть не дают, маньяки… За её спиной еле слышно стукнула дверь. Она оглянулась и похолодела: огромный голый негр надвигался на неё с застывшим на лице белым, как у черепа, оскалом. Она ойкнула и бросилась бежать по коридору. Не к выходу – его как раз загораживал этот страшный негр, а вперёд и, уже ничего не понимая и не сознавая от страха, влетела в первую же открытую дверь. Огляделась и… и увидела его. Он лежал на кровати, голый, широкие ременные петли застёгнуты на запястьях и щиколотках, ослепительно белые на тёмной коже марлевые наклейки на груди и животе, застывшее в бессильной ненависти лицо… Он смотрел в потолок и только часто дышал, жадно хватая воздух. Она смотрела на его лицо, покрытые серой коркой губы и даже не заметила, есть ли ещё кто в палате. И весь страх у неё прошёл, делся куда-то. Она стояла и смотрела, а он вдруг начал хрипеть, дёргаться, выгибаясь, пытаясь порвать петли. Она попятилась, наткнулась на кого-то сзади, но испугаться не успела.

– Люся? Ты что? Зачем?

– Ой, Юрий Анатольевич, вот.

Он взял у неё журнал, поглядел на обложку и хмыкнул:

– И кто тебя послал?

– Таисия, – робко ответила она.

– Ну ясно, – кивнул Аристов. – Ладно, с ней я сам поговорю, – быстро раскрыл журнал, расписался и пытливо посмотрел на неё. – Очень испугалась?

Она бы ответила, но тут этот закричал, забился.

– Иди, Люся, – Аристов за руку повёл её к двери.

– Юрий Анатольевич, – спросила она уже в коридоре, – а что с ним? Это… это от боли?

– Да, Люся.

Аристов отдал ей журнал и довёл до выхода из отсека…

…Люся вздохнула и прислушалась. Вроде, девочки уже легли. Ох, Кира, Кирочка, сколько ж ты муки принял. Раненый, да ещё горячка эта. Господи, что же теперь будет? Что же ей делать? Что?

Тетрадь пятьдесят седьмая

122 год

Зима

Россия

Ижорский пояс

Загорье

Крещенские морозы всё-таки оказались не такими страшными, как их расписывали. Женя на рынке купила, как ей посоветовали Баба Фима и девочки из машбюро, гусиного жира, и Эркин, приняв это, к её удивлению, без малейшего сопротивления, перед выходом на работу промазывал себе лицо. Но потребовал, чтобы и она поступала так же.

День катился за днём, такой же, как вчера и как завтра. Эркин теперь по утрам покупал газету и вечером, упрямо сдвигая брови на особо трудных местах, читал статью за статьёй, спрашивая Женю о непонятных словах. Алиса освоила азбуку полностью, и Женя купила ей целую россыпь маленьких книжек – в каждой книжке одна сказка. Их Эркин тоже читал. И оба учились писать. Но здесь успехи Алисы были куда заметнее.

Пополнялся и их дом. После святок приехало много репатриантов или, как их все здесь называли, беженцев. Правда, в «Беженский Корабль» шли не все. Кто хотел обзавестись собственным домом в Старом городе получали участок и в ожидании дома жили в бараке – длинном двухэтажном деревянном доме между Старым и Новым городами – или снимали комнату, стараясь устроиться поближе к своему участку, чтобы заранее наладить отношения с соседями. А свой дом – это до весны ждать. Вот когда снег сойдёт, и земля под фундамент оттает, тогда всё и начнётся. А ссуду, чтоб по пустякам не растратить, клали пока в сберкассу, чему Комитет не препятствовал, а даже советовал.

Выбор места Норма полностью предоставила Джинни. В конце концов ей самой