Екатерина Великая - Ольга Елисеева

22 июня при попытке вырваться из плотного окружения русских эскадр шведы потеряли семь линейных кораблей и два фрегата. Наблюдавший с берега за сражением командир казачьего пикета прислал императрице в Петербург короткую записку: «Наши на море хватают, жгут и теснят неприятеля». Екатерина была в восхищении от спартанского лаконизма этой цидулки. «Пленных тысяч до пяти, пушек до осьми сот, о мелких судах счету нет еще»[1385], — писала она Потемкину. Король с братом потихоньку «сели в баркас между двумя судами с провиантом и таким образом бежали, пока сражались корабли, — рассказывала императрица Гримму. — Вот уже этого, например, я бы не сделала, потому что оно доказывает, что боишься за свою шкуру. Я просто сказала бы своему флоту: „Господа, хочу делить ваши опасности; где вы будете, там и я. Будем жить и умирать вместе!“ Но бежать в самом разгаре опасности это низость, а не ошибка. О, дрянные трусы!». В следующем письме Екатерина добавляла: «О короле ничего не известно. Его завтрак, галера, шлюпка взяты»[1386].

Поражение Густава III произвело тяжелое впечатление в Лондоне и Берлине. Англия выразила немедленную готовность выступить в роли посредника на мирных переговорах[1387]. Однако русский посол в Лондоне Семен Воронцов предупреждал, что английский король «будет ободрять короля шведского к продолжению войны»[1388]. По этому поводу Екатерина писала Гримму: «Мы на все готовы: и принять, и прогнать, и устоять, и драться… и останемся покойны, степенны, учтивы и веселы… в упрямой уверенности… что Господь воинств поддержит и благословит правое дело»[1389].

Однако вслед за блестящей победой русский флот постигло поражение. Командовавший гребной флотилией принц Карл Нассау-Зиген хотел в годовщину вступления Екатерины на престол — 28 июня — нанести шведам новый удар, но был наголову разбит. «После сей прямо славной победы шесть дней последовало несчастное дело с гребною флотилиею, — писала императрица Потемкину 17 июля, — которое мне столь прискорбно, что, после разнесения черноморского флота бурею при начатии нынешней войны, ничто сердце мое не сокрушило как сие»[1390].

Нассау умолял об отставке и возвратил императрице все свои ордена. Уже после заключения мира Екатерина рассказывала об этом Потемкину: «Я писала к Нассау, который просил, чтоб я его велела судить военным судом, что он уже в моем уме судим, понеже я помню, в скольких сражениях он победил врагов империи… что вреднее уныния нет ничего, что в несчастье одном дух твердости видно»[1391]. Императрица довольно точно передала в послании князю содержание и сам дух письма, направленного ею к Нассау-Зигену. «Боже мой, кто не имел больших неудач в своей жизни?.. Покойный король прусский был действительно велик после большей неудачи… все считали все проигранным, и в то время он снова разбил врага»[1392]. Екатерина оказалась права, в дальнейших операциях Нассау сопутствовала удача, «что не мало и помогло миру»[1393].

Однако императрица не могла закрыть глаза на то, что к поражению едва не привели почти пиратские действия флотилии Нассау — так называемая погоня за призами, из-за которой капитаны позабыли свои прямые обязанности. «Не шведский король или его флотилия разбили принца Нассауского, — отвечала Екатерина на соболезнования Гримма, — это произвел… слишком большой пыл его подчиненных, которые считали себя непобедимыми. Он хотел поддержать горячие головы, бросившиеся вперед… пошел к Гохланду, вместо того, чтоб лавировать в шхерах. На это уговорили его, вероятно, его капитаны, потому что они развлекались призами больших шведских кораблей… Если б, вместо того, чтоб гоняться за большими судами, они отрезывали и преследовали гребные суда, что было их прямым делом, всякий исполнил бы свое назначение, и остатки [шведского] флота не повредили бы принцу. Но сделанного не воротишь, и нечего более об этом говорить»[1394].

5 августа императрица сообщала Потемкину радостную весть: «Сего утра я получила от барона Игельстрома курьера, который привез подписанный им и бароном Армфельдом мир без посредничества, а королю прусскому, чаю, сей мир не весьма приятен будет»[1395].

Финальные переговоры велись на Верельском поле между передовыми постами двух армий и направленными друг на друга заряженными пушками. При малейшей попытке шведской стороны увеличить требования Игельстром, взяв свою шляпу, направлялся в расположение русских войск, чтобы начать бой. Наконец король уступил, договор был подписан, и уполномоченные обменялись текстами[1396].

«Так Вы находите наш северный мир прелестным, — писала Екатерина Гримму, — вместе с формой его подписания в открытом поле двумя баронами, из которых один был в состоянии сказать другому: „Я убью тебя, барон, если ты не приступишь со мной прямо к делу“». «Вот одним злом меньше… У меня голова кружится от мирных празднеств… Слава Богу, что она у нас не кружилась во время войны»[1397]. Потемкину государыня сообщала: «Одну лапу мы из грязи вытащили, как вытащить другую, то пропоем аллилуя»[1398].

Как и предполагала императрица, случившееся не могло быть приятно прусскому королю. Берлинский кабинет упустил удобное для нападения на Россию время. Весной и летом прусские и польские войска не могли двинуться, так как армия Потемкина не ушла за Дунай и в любой момент могла всей своей мощью развернуться против них. В конце лета был подписан Верельский мир, и Россия высвободила значительные военные силы на севере. Даже из Рейхенбахского соглашения русская сторона сумела извлечь пользу. Потемкин сократил линию локальной обороны и совершенно блокировал польскую границу.

Любопытно, что барон Гримм узнал о заключении Верельского мира, направляясь во Франкфурт на коронацию нового австрийского императора Леопольда. «Ну, сказал я, разговаривая со своей шапкой: это с ее (Екатерины. — О. Е.) стороны такая мастерская штука, какой мало подобных, и ее завистливые и желчные друзья не так легко ей простят это, как даже то, что она своего двоюродного братца… разбила на голову». «Что до Верельского мира, то я согласна с Вами, — торжествовала Екатерина, — он может быть единственный в своем роде, потому что заключен в трое суток, отчего все гороховые супы и их здешние повара (монархи и послы „лиги“. — О. Е.) потеряли голову»[1399].