Екатерина Великая - Ольга Елисеева

О будущем монархе Екатерина высказывалась доброжелательно: «Я многого ожидаю от его наследника, который на первых порах обнаруживает осторожность, благоразумие, твердость и сознание своего достоинства». В то же время она сознавала, в какое положение попал эрцгерцог Леопольд, приняв империю, обремененную войной и мятежами в провинциях. «Он единственный человек, которому я прощаю его игру, — признавалась наша героиня Гримму. — Если он обманывает нас, то я его поздравляю; если же нет, то я о нем сожалею»[1371].

Потемкин понимал, что перемена на венском престоле повлечет за собой изменение всего курса австрийской внешней политики. В условиях серьезного внутреннего кризиса империя Габсбургов не сможет противостоять Пруссии и на время подчинится ее влиянию[1372]. Совсем иного мнения придерживались представители проавстрийской партии в Петербурге. Они возлагали на нового императора Леопольда II большие надежды. «Я думаю, что его контенанс много пособит нам с честию выпутаться из настоящих обстоятельств, в кои погрузила нас недеятельность или медленность военная, — писал Семену Воронцову Безбородко сразу по получении известия о смерти Иосифа II. — Но уверен, что впредь он не так охотно и слепо на затеи наши поддаваться станет, как покойник, которого можно было считать за нашего наместника и генерала»[1373].

Этим надеждам не суждено было осуществиться. Летом Вена начала переговоры с Пруссией в городе Рейхенбахе в Силезии. Потемкин сразу понял, куда они клонятся. «Король венгерский трактует с королем прусским. Боюсь, чтоб они не оставили нас одних в игре, ибо ничего сюда не сообщают»[1374], — писал он Екатерине 5 июля. Императрица рассчитывала на иной исход переговоров в Рейхенбахе. «Я думаю, что король венгерский старается протягивать негоциации»[1375], — писала она 17 июля в надежде, что австрийская сторона, верная недавно возобновленному на восемь лет союзу 1781 года, не оставит Россию одну «посреди пяти огней». В этом ложном убеждении императрицу старались удержать сторонники проавстрийской группировки, быстро терявшие политический вес в связи с переориентацией курса Вены.

Тем тяжелее для Екатерины было понять, что она обманулась. Уступив давлению прусских и английских дипломатов, Австрия вышла из войны с Портой. 27 июля (7 августа) австрийцы заключили соглашение с Пруссией, по которому Вена в обмен на помощь в Бельгии отказывалась от всех своих завоеваний в турецких владениях, обязывалась подписать перемирие и отозвать бухарестский корпус принца Кобурга. Екатерина назвала рейхенбахские декларации «постыдными»[1376].

«Я никому не мешала заключать мир, и мир был заключен, — писала она Гримму, — зато, правда, он им стоил миллионов». И чуть позднее о том, что на месте Леопольда сама поступила бы иначе: «Венгерцы обещали ему 60 000 войска на их иждивении, только бы он не отказывался от своих завоеваний… Они сказали королю: „Государь, не уступайте ничего, и на этом условии мы вам дадим всё, что будет нужно“. Имея в руках такую силу, можно ли не захотеть помериться в борьбе с дерзостью и неразумием?»[1377]

Безбородко, прежде так восхищавшийся Леопольдом II и уповавший на его помощь, вынужден был признать: «Мы теперь не имеем союзников. Король прусский воспользовался расстройством австрийской монархии и слабостью ныне владеющего императора, поставил его в совершенное недействие, которое, по собственному изъяснению венского двора, не прервется и при самом на нас нападении»[1378].

Вскоре последовал ответный удар русской дипломатии. 3 (19) августа в Вереле Россия и Швеция подписали мир без всякого посредничества Пруссии или Англии.

С русской стороны к переговорам были допущены граф И. А. Остерман, А. А. Безбородко, граф А. Р. Воронцов и Н. И. Салтыков[1379]. Однако уполномоченный подписывать договор барон О. Г. Игельстром вел через их голову непосредственную переписку с Потемкиным, в которой не только доносил о ходе русско-шведского диалога, но и просил оказать необходимое содействие, жалуясь на негибкую позицию своих начальников[1380]. Потемкин поддерживал мнение Игельстрома перед императрицей. Так, Густав III отказывался удовлетворить желание России и восстановить государственное право, существовавшее в Швеции до переворота 1772 года. «Требования для примирения, чтоб король шведский был без власти начинать войну, было напрасно, ибо сим способом никогда не помиримся. Бросьте его так»[1381], — убеждал Потемкин Екатерину в письме 18 марта. На сей раз императрица была склонна прислушаться к словам советника. Однако заключению мира между Россией и Швецией предшествовала череда летних морских сражений.

Операции на Балтике велись в такой близости от Петербурга, что в город доносилась пушечная стрельба, Екатерина проводила ночи без сна, а граф Безбородко плакал[1382]. В письме 8 июня императрица с удовольствием рассказывала Потемкину, как шведский флот был блокирован русскими эскадрами в Березовом Зунде. «Тут они доднесь еще здравствуют, быв с моря заперты нашим всем флотом корабельным… Если Бог поможет, то кажется, что из сей мышеловки целы не выйдут»[1383].

Екатерина очень зримо описывала ситуацию в письме Гримму: «Возьмите, пожалуйста, карту Балтийского моря и отыщите Выборг. Он находится в глубине залива, на финляндском берегу. Это ближайший за Кронштадтом залив. Так вот, после трехдневных сражений… флот герцога Зюдерманландского… соединился перед этим заливом с галерным флотом под личным начальством самого короля. Выборгский залив весь усеян островами. Тридцать наших галер расположены среди этих островов, город Выборг позади их. Два шведские флота стали между нашими тридцатью галерами, а две эскадры, ревельская и кронштадтская, отрезывают им сообщение с морем и шведскими берегами. Со стороны же Кронштадтского залива стоит принц Нассауский с флотилией из галер, шебек и других гребных судов… более двухсот. Ну, что же он делает, то есть Фальстаф (Густав III. — О. Е.) конечно? Он умирает с голоду и его люди тоже… В этом Выборгском заливе, между подводными камнями и скалами находится с обеих сторон более пятидесяти тысяч человек и, вероятно, когда Вы получите это письмо, все будет покончено»[1384].

22 июня при попытке вырваться из плотного окружения русских эскадр шведы потеряли семь линейных кораблей и два фрегата. Наблюдавший с берега за сражением командир казачьего пикета прислал императрице в Петербург короткую записку: «Наши на море хватают, жгут и теснят неприятеля». Екатерина была в восхищении от спартанского лаконизма этой цидулки. «Пленных тысяч до пяти, пушек до осьми сот, о мелких судах счету нет еще»[1385], — писала она Потемкину. Король с братом потихоньку «сели в баркас между двумя судами с провиантом и таким образом бежали, пока сражались корабли, — рассказывала императрица Гримму. — Вот уже этого, например, я бы не сделала, потому что оно доказывает, что боишься за свою шкуру. Я просто сказала бы своему флоту: „Господа, хочу делить ваши опасности; где вы будете, там и я. Будем жить и умирать вместе!“ Но бежать в самом разгаре опасности это низость, а не ошибка. О, дрянные трусы!». В следующем письме Екатерина добавляла: «О короле ничего не известно. Его завтрак, галера, шлюпка взяты»[1386].