Начало Века Разума. История европейской цивилизации во времена Шекспира, Бэкона, Монтеня, Рембрандта, Галилея и Декарта: 1558—1648 гг. - Уильям Джеймс Дюрант

время считался Апеллесом эпохи. Ластман вернулся из Рима в Голландию с классическим акцентом на правильном рисунке; вероятно, у него Рембрандт научился быть превосходным рисовальщиком. Но после года пребывания в Амстердаме неугомонный юноша поспешил вернуться в Лейден, стремясь писать картины по собственной манере. Он рисовал или писал почти все, что видел, включая уморительные нелепости и бесстыдные непристойности.125 Он совершенствовал свое искусство, увлекаясь экспериментами с автопортретом; зеркало стало его моделью; он оставил нам больше автопортретов (по крайней мере, шестьдесят два), чем многие великие художники оставили картин. Среди этих ранних автопортретов - очаровательная голова в Гааге: Рембрандт в двадцать три года, конечно, красивый (ведь все зеркала показывают нас красивыми), волосы небрежно разбросаны с молодым превосходством над условностями, глаза внимательные и гордые с уверенностью в доказанном умении.

На самом деле он уже успел зарекомендовать себя. В 1629 году один знаток заплатил ему сто флоринов за картину - неплохой гонорар для молодого конкурента в стране, где художников было столько же, сколько пекарей, и не так уж много. Его первыми темами, после себя и своих родителей, были библейские. Иеремия, оплакивающий разрушение Иерусалима126 обладает той мистической аурой, которая отличает религиозные картины Рембрандта, а "Симеон в храме127 полностью передает дух Nunc dimittis servum tuum, Domine. Из Амстердама поступало так много заказов, что Рембрандт вернулся в него в 1631 году и прожил там до конца своих дней.

Через год после приезда он написал один из мировых шедевров - "Урок анатомии профессора Николаса Тульпа".128 В голландской живописи уже было несколько анатомий. Не было нарушено ни прецедентов, ни скромности, когда выдающийся хирург, четырежды бургомистр Амстердама, поручил Рембрандту изобразить, как он проводит демонстрацию анатомии в зале Гильдии хирургов; он планировал подарить картину гильдии в память о своем профессорстве. Вероятно, именно доктор Тульп выбрал семерых "студентов", которые должны были разделить с ним картину - очевидно, не учеников, а зрелых и состоявшихся в медицине или в другой области мужчин; и Рембрандт в полной мере использовал возможность показать лица, озаренные характером и интеллектом. Труп кажется излишне раздутым, а двое из зрителей позируют для потомков; сам доктор Тульп воспринимает происходящее совершенно спокойно, как человек привыкший и уверенный в себе; но двое мужчин, заглядывающих через голову трупа, вызывают любопытство и внимание, а игра света на плоти и оборках говорит о специализации Рембрандта.

Заказы посыпались рекой - за два года их было сорок. С деньгами в кармане и голодом в крови художник созрел для женитьбы (1634). У Саскии Уйленборх было прекрасное лицо, танцующие глаза, волосы из шелка и золота, удобная фигура и состояние; что может быть прекраснее Саскии в Касселе? Она была осиротевшей дочерью богатого адвоката и магистрата. Возможно, ее кузен, торговец картинами, уговорил ее сняться у Рембрандта для портрета. Для предложения было достаточно двух сеансов. Саския принесла приданое в сорок тысяч гульденов, что сделало будущего банкрота одним из богатейших художников в истории. Несмотря на свои деньги, она стала хорошей женой. Она терпеливо переносила поглощенность гением своего супруга; она сидела за многими картинами, хотя они показывали ее располневшие формы; она позволяла ему наряжать ее в странные костюмы для розовощекой Флоры в Лондоне и более простой, тоскливой Флоры в Нью-Йорке. Мы видим его счастье на дрезденской картине, где он держит ее на коленях, облучает холст своей улыбкой и поднимает высокий бокал за свой физический и финансовый экстаз.

В эти благодарные годы (1634-42) он создавал один шедевр за другим. Он продолжал изображать себя: на "Автопортрете" (1634) в Лувре, красивого и веселого, с драгоценностями в шляпе и золотой цепью на груди; и в том же году на "Офицере".129-величественный в шляпе, покоряющей мир; и в 1635 году - в великолепной шляпе, чей плюмаж щекочет небо . В поисках характера, а не красоты, он написал (1634) "Старуху, которая смотрит на нас сверху вниз" со стен Национальной галереи в Лондоне, с лицом, изборожденным годами, а годом позже - "Старуху в кресле" в Нью-Йорке. Среди человеческих развалин Амстердама он нашел восьмидесятилетнего человека, которого одел в тюрбан и халат и изобразил в "Востоке".130 У него была склонность к коллекционированию костюмов, украшений, шпаг, модных шляп и обуви; смотрите их (кроме шпаги) в книге "Мартин Дей".131-с кружевами на перчатках, оборками на брюках и щитами на туфлях. Теперь он также с новой искренностью писал потрепанные временем религиозные сюжеты, беря за образец стариков и молодых женщин, которых он встречал на улицах. Каждая картина настолько замечательна по технике, настолько поразительна по работе со светом и настолько трогательна по силе чувства, что любая из них может быть признана лучшей у художника; пусть "Жертвоприношение Авраама132 и "Ангел Рафаэля, покидающий Тобиаса133 служат примером. Из этих благословенных лет вышли такие знаменитые портреты, как "Дама с веером134 и "Мужчина в перчатках135- оба бросают вызов словам.

Последним достижением этого периода и, возможно, самой большой картиной, которую когда-либо писал Рембрандт, стало огромное полотно (четырнадцать на двенадцать футов), которое история знает как "Ночной дозор", но которое правильнее назвать "Рота аркебузиров капитана Кока" (1642).136 Ни одна деталь не осталась незавершенной на этом огромном пространстве, ни один оттенок темноты или падение света не просчитаны, ни один контраст цвета не исследован. В центре стоит гордый капитан в коричнево-бело-красной форме; слева от него - лейтенант в золотисто-желтых сапогах, мундире и шляпе; сверкают шпаги, сверкают пики, развеваются вымпелы; справа - корпус с барабанами; рота выходит из своего штаба, очевидно, для какого-то праздничного парада. Рембрандт заключил контракт с каждым из шестнадцати человек, которые должны были быть нарисованы, заплатив каждому по сто флоринов. Многие считали, что равная плата не была вознаграждена равным местом на картине; некоторые жаловались, что он слишком глубоко задвинул их в тень или не сделал их узнаваемыми среди своих друзей. В его мастерскую поступало мало заказов на групповые работы, и его процветание пошло на убыль.

В 1639 году он купил просторный дом на улице Йоден-Бредстрат, где жили зажиточные евреи. Он обошелся ему в тринадцать тысяч флоринов, огромную сумму, которую ему так и не удалось выплатить. Вероятно, она предназначалась для размещения не только его семьи, но и учеников, студии и растущей коллекции древностей, диковинок и предметов искусства. Выплатив половину покупной цены в первый год проживания, он оставил оставшуюся сумму в качестве долга, по которому неуплаченные проценты выросли до такой степени, что в конце концов привели его к банкротству.

Тем временем здоровье его возлюбленной Саскии