Конспект - Павел Огурцов

— Во вторую кассу.

— Она закрыта.

— Постучите.

— Большое спасибо.

Пароход шел в Астрахань. Мы — на палубе, у стенки с окнами кают. От жаркого и слепящего солнца натянули тент из простыни — не могу вспомнить, как и на чем его закрепили. Плывем остаток дня, ночь, день и на следующую ночь в темноте пришвартовываемся к причалу. Порт морской и речной. Продают билеты на теплоход «Большевик», отходящий в Горький в пять утра. В кассу очередь. Не предпочесть ли железную дорогу? В незнакомом затемненном городе искать вокзал? Ждать утра, не зная, когда поезд и есть ли билеты? А теплоход уйдет, справочное бюро не знает когда следующий, и я беру билеты до Куйбышева. На рассвете посадка. Теплоход — трехпалубный красавец, но, — думаю я полушутя, полусерьезно, — с таким названием немцы его постараются потопить. Мы опять у стенки с окнами кают, но тесно — можно только сидеть. Прогуливаясь и прислушиваясь к разговорам, узнаем — многие плывут до Сталинграда. Помощник капитана говорит, что большинство пассажиров выходит в Сталинграде и обещает нам двухместную каюту.

Плывем день, ночь и утром должны быть в Сталинграде. На рассвете просыпаюсь от того, что нет ставших привычными ритмичного постукивания и мелкого дрожания. Стоим среди реки. Тишина. Иду к носу вдоль спящих и замираю: впереди, охватывая часть горизонта, — дергающаяся и беспрерывно меняющая очертания полоса черного дыма, а в ней взлетающие и опадающие вспышки пламени. Нет надобности спрашивать: бомбят Сталинград, и он горит. Полная тишина, не доносится ни звука, будто в кино, когда звук пропадет, и хочется крикнуть: «Сапожник, звук!» Сколько стояли – сказать не берусь. Пошли тогда, когда не стало новых вспышек пламени и взлетов дыма. В Сталинград пришли днем. Перебрались в двухместную каюту — поплывем с комфортом. Стоянка четыре часа. Иду за хлебом. Иду, как все, посредине улицы: тротуары и края мостовой завалены обломками. Остовы домов чередуются с уцелевшими и руинами. Всюду запах гари. В подвальчике по дорожным хлебным карточкам получил бублики. Помылись в душе, поели бубликов с салом, запили водой. Голод утолили, напряжение спало — заснули и не слышали как отошел теплоход.

Поздний вечер. Сидим на корме. Полная луна и лунная дорожка. Оба берега выглядят далекими нескончаемыми черными каемками. Тепло, легко дышится, не хочется уходить и не верится, что война и сюда может дотянуть свою длинную лапу. Марийка идет спать, я остаюсь покурить. Вдруг где-то за бортом слышен сильный всплеск и сразу — взрыв. Второй раз, третий... Мчусь в каюту. Это похуже, чем бомбежка на земле: целят в нас, и никуда не денешься.

— Вставай скорей, нас бомбят!

А если я встану — бомбить перестанут? Она быстро одевается, мы сидим рядом на койке, и не хочется надевать плавательные пояса, висящие на обеих стенах. Взрывы как внезапно начались, так же внезапно и прекратились. Или прервались? Марийка снова укладывается, а я слишком возбужден, чтобы спать, и, когда Марийка уснула, иду на корму. Закуриваю и снова слышу всплески за бортом, жду взрывов, но их почему-то нет, и чей-то голос: «Кидает мины». Теплоход останавливается. Давно уже и всплески не слышны, а теплоход стоит. Иду к носу. На капитанском мостике стоит сухощавый старичок лет семидесяти. Спрашиваю — почему мы стоим? Капитан окающим говором объясняет:

— Видите ли, мины бывают двоякого рода — плавучие и якорные. Если набросать плавучих — хоть иди, хоть стой, — судьбы не угадаешь, если якорные — лучше до свету постоять.

Вот и стоим. Читал я, молодой человек, что изобрели еще и прыгающие мины. Это как плоские камушки, которые мальчишки бросают, а камушки несколько раз от воды отскакивают. Чего только ни напридумывают для погибели людей!

Рассвело. Пошли медленно-медленно и остановились на левом берегу у маленького причала. Над причалом — маленький деревянный домик, на нем вывеска: «Горный Балыклей». За домиком — голый косогор, у его подножия — большие деревянные склады на высоких сваях, по косогору несколько изб. Капитан и еще кто-то из команды сошли на берег, долго не возвращались, а когда вернулись, мы услышали по судовому радио: «Теплоход дальше не пойдет. Всем сойти на берег». На берегу спрашиваю местного жителя:

— Далеко ли до железной дороги?

— Сорок километров.

Сорок километров с вещами! Неужели придется их бросить? Но пассажиры не уходят, располагаются у пристани — значит, на что-то надеются. Остаемся и мы. В течение дня подошли пять судов — пассажирских и грузовых, все — снизу. Причал маленький, и суда останавливаются друг за другом, перекидывая мостки от одного к другому. Сходят пассажиры и, как мы, остаются возле пристани.

13.

К вечеру суда отходят и останавливаются в разных местах у крутых берегов. Наползают тучи, идет тихий дождь — неслышный, но въедливый. Забираемся под склад. Куда-то попрятались все пассажиры, возле пристани — ни души. Проходит местный житель и говорит нам:

— Здесь нельзя оставаться. В одиннадцать часов будет бомбить. Каждый вечер как по расписанию, можно часы проверять. Уходите отсюда.

— А куда идти?

— Туда идите! — Он махнул рукой по течению Волги. — В балку. Там и спасаемся.

Идет дождь. У Марийки сломался каблук, от чемодана оторвалась ручка. На склоне балки — редкие деревца. У одного из них сели на чемодан и раскрыли зонтик. Сквозь дождь там и сям видны сидящие люди, некоторые — под зонтиками. Темнеет.

Тучи рассеиваются, дождя нет, видны контуры широкой балки, еще больше расширяющейся к Волге, и там на широком пространстве водная гладь поблескивает под лунным светом. Какое-то белое судно подходит к крутому берегу, пропадает в кромешной тьме, и надо напрячь зрение, чтобы в этой мгле различить едва белеющее пятно. Чуть слышен гул самолетов, и кажется — даже природа замерла в напряженном ожидании. Гул усиливается, усиливается, усиливается, начинает ослабевать, и откуда-то доносятся взрывы, чередующиеся с этим гулом. Над берегом, по течению выше нас, появляется колеблющийся свет, он растягивается и растягивается, движется к нам. Вдруг мы видим пламя, плывущее по воде, и кажется — от берега до берега горит Волга. Понятно — горит нефть из потопленных барж, но утрачены чувство реальности и чувство времени, и я не могу сказать, сколько это длилось.

Светает. К пристани возвращаются люди и суда. Под складами сухо, и после двух бессонных ночей там спят. Спит и Марийка. Проходит какое-то время, и от причала отправляется вверх по Волге буксирный пароходик. Все стоят, и все головы повернуты к буксиру. Во внезапно наступившей тишине хорошо слышен его шум. На изгибе реки пароходик скрывается, и вдруг оттуда раздается взрыв, валит черный дым и слышны отрывистые, тоскливые, душу выматывающие гудки. Цепенею и, приходя в себя, вижу: мужчины — без головных уборов, многие женщины и старики крестятся, пожилая женщина одной рукой прижимает к себе ребенка, другой — вытирает глаза. И еще долго стояли люди, и долго стояла тишина. И в тихом летнем воздухе, в этом широком просторе тихо плыл вопрос: что нас всех ждет?