Конспект - Павел Огурцов

Приятно поразило: в строю никто не засмеялся. Мелькают дни, ничем не отличающиеся друг от друга, разве только тем, что сводят в баню. Мы уже ничего нового не узнаем, и странно, что нас не отправляют на фронт, но об этом никто не говорит и не спрашивает. Кажется, я начинаю тупеть. На меня напали чирьи — один за другим, а то и сразу несколько. С опозданием пришла весна, и так приятно на полевых учениях, под теплым солнышком, на зеленой травке. И вдруг я очнулся в медпункте, а дня через два-три меня с запечатанным пакетом отправляют в госпиталь, находящийся в Нальчике.

Госпиталь — в центре города, недалеко от Аржанковых. В широком коридоре головой к окнам на полу лежат раненые, а у противоположной стены — проход. Не хватало, чтобы еще я их потеснил! Но мне, слава Богу, сразу и охотно разрешили ночевать дома, а здесь проходить курс лечения.

Первой я увидел маму, а она сразу сообщила: Федя нашел себе комнату, а Марийку они не отпустили — неудобно же ей жить в одной комнате с мужчиной!

Марийка рассказывает: — После твоего отъезда Ксения Николаевна потребовала от нас, чтобы мы выбрались. Комнату снять трудно, время идет, Ксения Николаевна устраивает нам скандал за скандалом. Но когда Федя снял комнату, Ксения Николаевна стала уговаривать меня остаться. Она хотела, чтобы ушел только Федя — он чужой, а я своя. Федя посоветовал мне попробовать остаться, — уйти всегда успею, все-таки не надо заниматься хозяйством. Я и осталась. Они меня не трогают, но обстановка там неприятная: Аржанков страшно важничает, говорит — одолжение делает, Ксения Николаевна ему во всем потакает, за столом лучший кусок не детям, а ему. Жалко очень Алексенку. Девочка милая, ласковая, но учится слабо, Ксения Николаевна помогает ей делать уроки и так на нее кричит, что она трясется и перестает что-нибудь понимать. Аржанков, конечно, не вмешивается. Но я дома мало бываю.

Федя историю с Аржанковыми объясняет так:

— Или они перестали нуждаться, значит — незачем держать квартирантов и столовников.

Но это, сам понимаешь, — уж очень неправдоподобно. Или, — куда правдоподобней, — нашли более выгодных квартирантов, привалило эвакуированных, и плата за комнату сильно подскочила. Из боязни упустить таких квартирантов она, наверное, и устраивала скандалы, чтобы мы поскорее выбрались. Но пока мы искали комнату, они их, очевидно, упустили.

— Но при таком спросе на комнаты нашлись бы другие выгодные квартиранты.

— Но ведь не всякие квартиранты подойдут, тем более — они не будут ходить через их комнату. Наверное, были чем-то подходящие для них люди. Но раз упустили, то и решили: пусть хоть Марийка останется... Да и с тобой не стоит портить отношения — мало ли что может быть в будущем.

— У Аржанковых не бываешь?

— Еще бы! Конечно, нет. С Марийкой видимся постоянно. — И как бы отвечая на мои мысли, Федя сказал: — Ты не сомневайся — правильно сделал, что привез сюда Марийку. При нынешних обстоятельствах это лучший вариант. Ну, уйдет она от Аржанковых — не пропадет же из-за этого.

— А как ты устроился с питанием?

— Обедаю в столовой... Знаешь, сейчас очень модное слово — организовать. Начальник созывает совещание и отдает распоряжение — организовать стулья. Вот и я организую себе завтраки и ужины... Знаешь, когда Ксения уговорила Марийку она и мне робко намекнула, что я, если хочу, тоже могу остаться. Ни в какие ворота не лезет, но это серьезный довод в пользу моей версии.

В сообщениях информбюро появилось Изюм-Барвенковское направление. Это же Харьковская область! Неужели всерьез перешли в наступление?

— Не спеши радоваться, — говорит Федя. — Поживем — увидим.

Лечение окончено, комиссия признала меня годным к нестроевой службе, я снова — в том же полку, и там меня сразу определяют писарем в штаб. Живу в той же роте, с ней и питаюсь, по-прежнему меня будят до побудки, но когда все отправляются на занятия, я иду в штаб. Там я — в подчинении помощника начальника штаба капитана Бакунина, мы в его комнате сидим вдвоем. Капитану лет под пятьдесят. В его облике — ничего военного: немного сутулится, походка, о которой говорят — шкандыбает, складки гимнастерки сбиты в сторону, а из расстегнутого кармана, — был бы его начальником старшина нашей роты! — выглядывает пенсне, привязанное к пуговице. Не знаю почему, но кажется мне, что его профессия — учитель. Переписываю начисто бумаги, написанные капитаном, в двух, иногда и больше, экземплярах, снимаю копии — вот, кажется, и вся моя работа. Капитан все эти бумаги, независимо от содержания, называет, если маленькая, то цидулькой, если большая, то, — с легкой усмешкой, — реляцией. Когда никого нет, мы между делом разговариваем на самые разные темы, но никогда не обсуждаем положение на фронте. Однажды я обратился к капитану с таким вопросом:

— Скажите, пожалуйста, если это не секрет, — все ли писаря в штабе нестроевые?

— Где их сейчас возьмешь — нестроевых? Всех таких, как вы, в строевые записали. Вы, наверное, думаете, что вас врачи по ошибке признали строевым? Не по ошибке, а по инструкции. Наша медицина первым делом в инструкцию смотрит, а инструкции меняются. Требуется новое пополнение, а где его взять? И вот, пожалуйста, какие-то болезни или дефекты организма уже не считаются основанием для освобождения от строевой службы. С другой стороны, есть среди солдат проныры, умеющие устраиваться — они и попадают в писаря.

— А почему же теперь меня признали нестроевым? Значит, в предыдущий раз ошиблись?

— У вас ухудшилось состояние здоровья. И, наверное, значительно, раз перевели в нестроевые. Но и тут, не сомневайтесь, действовали по инструкции. Вы не из тех, кто умеет устраиваться.

— Откуда вы знаете?

— Ну, батенька, я все-таки педагог с большим опытом — думаю, что в людях разбираюсь.

— А что вы преподавали?

— Историю. А почему вы спросили о писарях?

— Да по сравнению с нагрузкой в роте здесь просто синекура.

— Синекура? В армии? А интересная мысль: может ли синекура быть в неволе? Скажем, — у крепостных? Не только могла быть, но и бывала — у любимцев и любимиц крепостников, это общеизвестно. То же, конечно, и в рабовладельческом обществе, и тоже известно. А в нашей армии, да еще во время войны? Армия — тоже неволя, пусть необходимая, но неволя. Вы, конечно, не в счет — какая у вас там синекура! Но, знаете, с попытками создать себе синекуру я уже встречался... Кто-то вошел, разговор оборвался. Потом капитан спросил:

— А что, так уж тяжело в строю?

— Как кому. Большинству не тяжело, некоторым трудно дается учение, но физически не тяжело. А есть такие, для которых вся эта нагрузка как игра.