Роман с Постскриптумом - Нина Васильевна Пушкова

будете работать со мной, с молодой, никому не известной актрисой. Вы будете со мной репетировать!!!

— Ты, конечно, будешь очень известной. Фильм-то звездный, сама понимаешь. Тебя будут приглашать из фильма в фильм. Давай за это и выпьем! — И он вернул бутылку коньяка на стол.

— Поздно пить. Ведь мы же в ресторане пили, — пыталась мягко отказаться я.

— Так ты отказываешься выпить за рождение новой звезды?

— Мне бы очень хотелось начать репетицию, разобрать сцену и проговорить ее, — пробормотала я и легонько, символически пригубила рюмку.

— О, да ты жульничаешь. — От Кармена не ускользнуло мое нежелание пить. — Ну тогда скушай сладенького. — И он взял из вазы крупную клубничину и, придвинувшись ко мне, поднес ягоду к моим губам. При этом его голые ноги почти коснулись моих.

Секунду я находилась в замешательстве. Как же так? Ведь он был таким же, как и наши любимые учителя, с которыми меньше месяца назад мы прощались, завершая обучение в училище.

— Открой ротик… — Кармен пытался «накормить» меня клубникой.

Я резко встала. Поднялся и он. И в тот же момент, не давая мне опомниться, он поднял меня на руки и в несколько шагов оказался у постели.

— Что вы делаете? — Я оттолкнула его, и он пошатнулся. — Вы для меня человек-легенда! Времен Пунических войн и разрушения Карфагена, — добавила я ни к селу ни к городу, просто для красоты. Но последняя фраза убила его.

— Ну ладно, зайчик, — торопливо сказал он. — Заболтался я тут с тобой.

Я понимала, что он сильно обижен. И обидела его я. Мне казалось, что еще можно все исправить, только надо сказать что-то важное. И я сказала:

— Вы обиделись? — Что-либо более неподходящее трудно было придумать.

— Я тебе сказал — уходи! Ты зачем пришла на ночь глядя?! — Он почти кричал.

Теперь обиделась я.

— Это вы пригласили меня — репетировать. — В моем голосе он услышал упрек, и это взбеленило его.

— Ты что, маленькая? Ты что, не знаешь, зачем идешь ночью в номер к одинокому мужчине? Это каждая школьница понимает. Что ты тут недотрогу разыгрываешь?

Киностудия «Мосфильм». Советская «фабрика грез» и мясорубка актерских судеб

Его просто трясло. Но трясло и меня. Хлопнув дверью что было силы, я выскочила в коридор.

«Кретинка, идиотка, — проносилось лихорадочно в моей голове. — Ну а он — похотливый старик! Ему о вечном думать надо, а он лезет. Ну а я-то, я-то!.. — репетировать… Это же надо быть такой тупицей. Ну кто бы мог подумать, кто бы мог знать?»

Я неслась по лестнице вниз, обуреваемая всеми этими мыслями.

И вдруг, подняв глаза, я увидела перед собой за конторкой ту же дежурную, которая назвала мне номер Кармена. Она смотрела на меня, и осуждение легко прочитывалось на ее лице. «Она знала», — вынесла я сама себе приговор. И когда я почти повернула в коридор, я услышала еле различимое: «Проститутка». Моментально обернувшись, я увидела, как эта седая женщина, уткнувшись в деревянные счеты на металлических прутах, что-то безмолвно на них высчитывала.

Охваченная непонятно откуда нахлынувшим стыдом, негодованием, обидой, тревогой и непониманием, как выходить из этой ситуации, я провела бессонную ночь.

Утром, наскоро позавтракав, вышла в холл. Рафик со съемочной группой уже уехал. Я подошла к стене, на которой висело расписание съемок. Моей фамилии среди актеров, занятых в дневной смене, не было. Я испытала облегчение: не надо смотреть в лицо Кармену, можно выспаться и прийти в себя. Да и на море сходить не грех — московская бледность явно не украшение.

На следующий день — у меня опять выходной. К тому же я узнала, что Роман Лазаревич улетел. Сказать, что я испытала облегчение, — ничего не сказать. У меня гора слетела с плеч! Разрешилась моральная тягота: не надо объясняться, можно забыть, глядишь, и он отойдет и, может быть, забудет. Ведь он все-таки великий, а значит — великодушный человек. Ну наваляла чего-то глупая девчонка, ну и бог с ней — таковы были мои утешительные мысли. Мне хотелось верить, что все обойдется. Что время все перемелет — мука будет, как часто говорила моя няня. А мама, когда не хотела, чтобы я поступала в театральный, говорила другое: «Все актрисы — проститутки».

— Ну как ты можешь? — У меня от негодования голос менялся.

— Конечно, проститутки, — убежденно настаивала мать на своем. — То телом приторговывают, то принципами, то любовь имитируют, то страсть.

— Да про актеров сплетни распускают все кому не лень, всякие бездарные обыватели, а ты их повторяешь. Стыдись, — взывала я к материнской совести. — Вот пойду в актрисы — всей жизнью своей докажу тебе твою неправоту. Талант, только талант пробивает везде дорогу. И только талант является мерой всех вещей.

— Иди-иди, а я посмотрю, на какую стенку ты потом эту меру повесишь, — не сдавалась моя мама. — Только послушай умный совет: получи сначала профессию, опору создай, а потом иди — хоть в актрисы, хоть в директрисы.

Однако умного совета я не послушала. И вот она я, молодая актриса. И вот она первая роль,