Избранное - Пентти Хаанпяя

Но солдату Каспери Ахвену не суждено было вновь увидеть эти сапоги.

5

Сапоги могли теперь отдохнуть. Несколько недель они провалялись в углу сапожной мастерской в куче таких же изношенных, изодранных и полуразвалившихся сапог. Из кучи выглядывали голенища, торчали каблуки и головки имевших свой специфический запах солдатских сапог, некогда облекавших ноги людей и по-прежнему предназначенных для этой цели до тех пор, пока человечество будет сражаться, завоевывать, освобождать…

С полдюжины сапожников в солдатском обмундировании работало в этой комнате обыкновенным кустарным инструментом с той производительностью, которую финская натура освоила в армейской артели. Здесь же они закусывали, жевали табак, пережевывали разные истории, смеялись и косились друг на друга. Больше всего им опротивела война, которая представала перед ними в виде бесконечного, как сама вечность, количества разных сапог. Один из сапожников был неисправимым оптимистом и каждый день предвещал окончание войны. Зато самый старший сапожник, капрал Исолинту, которого мобилизовали в ряды защитников родины только после зимней войны, был человеком совсем иного склада. Он утверждал, что война никогда не кончится. Состояние войны будет впредь постоянным, и это хорошо, потому что в мирное время приходится страдать не только оттого, что уколешься шилом или сапожной иглой. Поэтому войну надо понимать как чудесный отпуск после жестокого и надоедливого мирного времени…

Это прославление войны капралом Исолинту воспринималось как издевка. Но Исолинту был из тех, кто в карман за словом не лезет, и с ним не стоило вступать в спор — любое дело он мог повернуть как хотел.

Жизнь военного сапожника была отнюдь не такой однообразной, как казенные харчи: каша да похлебка, картошка да подливка. Но и пищу удавалось разнообразить благодаря торговле, в первую очередь на «берлинском базаре»: бараки союзников были близко, а финские сапоги и зимняя одежда служили отменной валютой для людей в окованных сапогах. Кроме того, там можно было раздобыть спиртное, да и вообще запрещенный промысел вносил в жизнь разнообразие, делал ее более интересной.

Капрал Исолинту иногда целыми днями постукивал да поколачивал молоточком, сидя рядом с припрятанной в пустом сапоге замечательной бутылкой. Он умел пить и никогда не поднимал бузы. Он только рассказывал занятные истории или пел торжественным голосом: «Пулеметы стрекотали, тра-та-та, наш вояка удирал, х-ха-ха-ха». А иногда произносил проповедь голосом заправского пономаря: «Гей вы, офицеры и фронтовые подруги, вы, унтер-офицеры и прифронтовые девицы, солдаты и прачки, я предостерегаю вас, не подтирайтесь листом кувшинки. Знайте, друзья, что лист может проткнуться и палец запачкается…»

Это был порядочный пройдоха, о котором было известно, что в самом начале войны, когда завыли в небе самолеты и загромыхали бомбы, он изображал из себя верующего-фанатика, а теперь стал картежником, настоящим отцом лжи и воровства, а при необходимости умел быть непоколебимым воплощением добродетели. Среди прачек у него была возлюбленная, о которой товарищи говорили, что этой его девочке шестьдесят лет, и плюс ко всему она еще и совершенно слепа.

Но капрал Исолинту отвечал на это, что где же в его возрасте найти молодую да без всяких изъянов. Как уже было сказано, он пополнил собой вооруженные силы только во время перемирия, уже будучи много повидавшим и испытавшим на своем веку человеком. Да и тогда он сумел избежать муштры, свойственной мирному времени: он стал «подмазывать» придурковатого унтер-офицера. А жратвы у него хватало и тогда, когда у товарищей не было даже хлеба. В те времена он исполнял обязанности секретаря у одного безграмотного солдата и писал родичам этого парня, что вышлите-де килограммов десять масла и пять тысяч денег, иначе ваш сынок может протянуть ноги…

Таков был сапожник, в руки которого в один прекрасный день попали из груды обуви сапоги, к которым была прикреплена бумажка с именем и адресом солдата Каепери Ахвена.

Первый владелец сапог, прапорщик-самозванец, был, видимо, знатоком кожевенных изделий, потому что капрал Исолинту, отдирая корешок квитанции от сапог, заявил, что Ахвену вовсе не нужны такие сапоги. Пусть будет доволен тем, что ему достанутся хотя бы опорки, а за эти союзники отвалят пару бутылочек доброго вина…

Капрал Исолинту знал в таких делах толк. Он не раз бывал на «базаре», именуемом среди солдат «берлинским». Кроме того, он был и неплохим сапожником, и сапоги, сменившие столько владельцев и прошедшие столько троп, были насажены на колодку, подбиты новыми подметками, вычищены, налощены, на них любо стало глядеть.

— Лучше, чем новые! — сказал Исолинту. — Грех было бы отдать такие сапоги какому-то Ахвену…

В этот момент в мастерскую вошел трудармеец Юхани Норппа.

Юхани Норппа был уже немолод: ему перевалило за вторую половину пятого десятка. В молодости он принимал участие во многих войнах и хаживал, что называется, в «освободителях соплеменников». С годами он испытал на себе новые веяния. В начале этой войны он остановился на старой государственной границе и не захотел идти дальше. Он заявил, что однажды уже бывал там, куда теперь шли и откуда пришлось «убираться восвояси», как поется в песне. А он относится к типу людей, которые усваивают некоторые истины с первого раза. Кроме того, он утверждал, что в воинской присяге, которую он некогда принес ничего не говорилось о вероломном нарушении чужих границ.

Офицер буквально взбесился. Что за идиотизм? Как это он, финн, не может понять, что столь удобного случая больше не представится?.. Теперь будет создано великое государство, будут достигнуты стратегические границы. И кроме того, солдат присягает только в повиновении своим начальникам… Офицер бесновался, тряс пистолетом перед носом Юхани Норппы. Но тот отвечал, что его стратегические рубежи проходят здесь, если под этим господа разумеют хорошие места для могил, а в этом не приходится сомневаться…

Но могилу рыть на этот раз не пришлось. Пока другие воевали, Юхани Норппа рыл канавы на болоте. По окончании срока наказания его перевели в трудовую армию, где он получал по три марки в день безо всякого месячного довольствия и пайковых. Правда, он в них и не нуждался. Он был вдовец, и его единственный сын уже служил в армии.

И вот теперь Юхани Норппа, который даже по внешнему виду был где-то на полпути между военным и гражданским, дружелюбно приветствуя всех, вошел в сапожную мастерскую и, конечно, сразу заметил починенные сапоги, которые капрал Исолинту пытался спрятать под менее привлекательными опорками.

— Э, вот где я достану сапоги! — обрадовался Норппа. — А то старые уже ни к черту не годятся…

— Ни в коем случае! — сказал Исолинту. — Ты и не представляешь себе, какой у нас строгий порядок. Каждый должен получить обратно только свои сапоги, иначе начнется подробнейшее расследование. Кроме того, это сапоги одного моего хорошего знакомого, Ахвена. Их никак нельзя подменить…

Но Норппа уже успел обуться в сапоги и теперь испытывал их, расхаживая по мастерской.

— А ты зашей кое-где да подбей мои старые сапоги, так твой Ахвен протопает в них хоть на край света…

Капрал Исолинту изо всех сил пытался спасти сапоги. Должен и Норппа понять, что так дело не пойдет. В мастерской существует строгий порядок, как в армии и положено. Кроме того, Норппа, как трудармеец, вряд ли вообще имеет право носить казенные сапоги…

— Я-то как раз и имею на это право, — заявил Норппа. — Я обхожусь государству так дешево, что если бы все обходились так же дешево, то родине не приходилось бы погрязать в иностранных долгах…

Понемногу до капрала Исолинту начало доходить, что сапоги безвозвратно ускользают из его рук. Трудармеец Норппа, прямо сказать, по-разбойничьи отнял их у него. Этот нахал даже в красноречии не уступал самому Исолинту.

— Признайся-ка, шельма, что ты собирался променять их на водку. Наплюй ты на водку! Теперь не до жиру, быть бы живу…

Поневоле рассмеешься. Оба они умели повеселиться, умели рассказывать всякие истории. Любо было слушать, как они делились друг с другом своими приключениями. Уж от них-то доставалось тем, кто угнетал ремесленника и рабочего. Несмотря на эту стычку из-за сапог, они продолжали уважать друг друга и радоваться, что они, как и многие другие люди, пока что отделываются от всего не наихудшим образом. Казалось, их нелегко было бы убедить в том, что в мире скучно и плохо жить. Суть этой жизнерадостности заключалась в приведенной капралом пословице: один хомут другого не краше.

Однако все это не помешало капралу Исолинту с досадой взглянуть на ноги Юхани Норппы, когда тот собрался уходить. Слишком уж живо представали перед его мысленным взором две бутылки доброго вина. Принес же черт этого старого приятеля в такой неподходящий момент!