Дай бог каждому - Леонид Каганов

А вдали уже разгорался новый огонь. Я увидел, что это поезд. Виден не очень отчетливо, но можно рассмотреть красные вагоны длинного товарняка. Вагоны и локомотив ярко светились, и этом свете был насквозь виден лес и станция с домиком – все-таки до станции оказалось не так уж далеко. Товарняк кратко прогудел, озарив ярким багровым огнем все вокруг, и я разглядел за станцией деревушку, домики, шоссе и даже легковую машину, хотя не понять было, стоит она посреди шоссе или едет. Тогда я быстро развернулся всем корпусом, пытаясь разглядеть в противоположной стороне поселок, где остались друзья, но ничего не увидел, а товарняк тем временем смолк. Я еще постоял немного, всматриваясь в даль, но поезд уехал, и навалилась темнота.

В принципе теперь все равно было, куда идти. Кстати, вполне можно вернуться на дачу, улыбнуться и буднично сказать, не глядя на Аллу: «Пардон, братцы, был нетрезв, вспылил!» Свои люди, не первый год вместе… Да только не заблудиться бы. А то можно плутать здесь до рассвета.

В груди вдруг кольнуло, и я понял: рассвета не будет. Проснутся птицы, зашумят люди, заревут электрички, но солнце не взойдет, а небо останется все таким же непроницаемым и черным, как сейчас, – без звезд и луны. Я пока решил об этом не думать. Повернулся в сторону станции – все-таки там было чуть светлее, – открыл рот и завыл, как фонарем освещая себе путь. И двинулся вперед.

Когда кончалось дыхание, я останавливался, набирал в легкие воздух и с воем снова шагал вперед. Когда умолк в очередной раз, далеко впереди вспыхнул ответный красный огонь, а вслед за этим до ушей долетел заливистый вой – это в ответ завыла собака. Хорошо, если собака. Хорошо, даже если волк, хотя откуда тут волки? Но мне вдруг представилась планета, наполненная прозрачными людьми, которые ходят и воют, освещая себе путь. По спине побежали мурашки, и тогда я начал петь. С песней идти оказалось куда лучше, чем с воем. Не то чтоб светлее, а красочнее, разноцветнее.

– Широка-а-а-а-а… – тянул я, освещая путь оранжевым фонарем, – страна моя родна-я-я-я-я-я… – переходил на бас, и деревья искрились в густых красных лучах, – много в не-е-е-е-е-е-е-е-е-ей… – срывался на визг, освещая путь синим светом, – лесов, полей и ре-е-е-е-е-е-е-ек…

Физика моя окончилась давно. В институте готовили программистов и больше гоняли по математике. Как устроен свет, я помнил смутно. А вот писать программы по обработке звука мне доводилось. И я точно помнил, что высокий тон имеет большую частоту, а низкий – меньшую. Я снова остановился и провыл подряд все ноты, какие только мог вытянуть, – от самых низких до самых высоких. Ну да, так и есть – звуки в точности соответствовали цветам радуги. Бас – красный, визг – фиолетовый.

Я прошел еще чуть-чуть, и деревья расступились, передо мной была станция. Оказывается, она была почти рядом – как я потом убедился, звуковые расстояния всегда кажутся намного больше.

Попутка

На станции было чуть светлее, чем в лесу, но все равно темновато. Лишь вдалеке – а может, в нескольких шагах? – над одним из деревенских домов полыхало рубиновое зарево: очередная компания неразборчиво орала пьяные песни, словно бы на эту станцию все съезжались для того, чтобы разбрестись по окрестным поселкам и напиться. Станция и впрямь больше ни на что не годилась: абсолютно глухая, даже ларька с пивом и сигаретами нету. Абсолютно темная. Хотя… тут ведь должны гореть фонари? Я засвистел, оглядываясь. Фонарный столб действительно стоял. Поразмыслив, я понял, что он горит: вокруг роились крохотные фиолетовые вспышки – мошкара, мухи, бабочки. Я подошел к домику кассы. Касса, конечно, была закрыта. Мне помнилось, что тут стоял щит с расписанием электричек. Щит действительно стоял, но прочесть его мне не удалось. Название станции, собранное на козырьке кассы из крупных рельефных букв, читалось достаточно хорошо, стоило задрать голову и немного посвистеть. Какой-то там седьмой километр, то ли двадцать седьмой, то ли сто седьмой, никогда не мог запомнить. А вот расписание на щите, забранном прозрачным пластиком, не читалось ни в какую. А поэтому у меня не было даже уверенности, что расписание на щите висит. Зато обнаружился интересный эффект: если пошуметь, домик станционной кассы просматривался насквозь. Внутри стоял стол с кассовым аппаратом, обшарпанное кресло, вешалка с накинутым ватником, а в углу – две коробки с бутылками. Бутылки были полными, и, судя по характерной форме, это было шампанское. Я немного поразмышлял, откуда могло здесь взяться шампанское – то ли кассиры собирались что-то праздновать, то ли по случаю разворовали какой-нибудь проезжий грузовой вагон. Скорее всего второе. Я усмехнулся, подумав, что теперь могу стать превосходным сыщиком. Только вот сколько нынче платят сыщикам? Больше, чем программистам?

Становилось прохладно, делать было решительно нечего, и я направился к шоссе. Тихонько мурлыкая себе под нос, прошел по улочке спящего поселка и вышел на шоссейку. Здесь было темно и пусто. Машин не было. Я уже решил вернуться на станцию, как вдали мелькнул багровый огонек. Огонек рос, приближался и розовел. Вскоре послышался шумок двигателя, и я увидел автомобиль.

Автомобиль выглядел странно. Он был прозрачным, и внутри его светилось все. Ярко полыхал мотор, мелькая ослепительными поршнями, сияла выхлопная система, искрилась коробка передач, а в глубине восседал мужичок. В неровном искрящемся свете разглядеть его лицо было нелегко, черты казались размытыми, зато хорошо просматривались череп, позвоночник, кости ног и рук. Одежду я разглядеть не смог – что-то типа бесформенной хламиды.

Я вышел на дорогу и вытянул руку. И автомобиль начал тормозить! И остановился. Подойдя поближе, я заглянул в распахнутое окошко.

– Чего, обалдел, под машину бросаешься? – полыхнуло оттуда прямо в лицо.

– Командир! – крикнул я. – Мне бы до города бы!

– До города… – с сомнением произнес мужичок.

– Надо очень! Иначе пропаду совсем. Ты скажи, сколько денег хочешь…

Я вдруг сообразил, что понятия не имею, сколько у меня денег и есть ли они вообще после валяний в лесу. Начал торопливо шарить по карманам и наконец нашарил в кармане купюру, вытащил ее, но понял, что не могу ее даже увидеть. Бумажка и бумажка. Я показал ее мужику:

– Пойдет?

Мужик брезгливо оглядел меня, еще брезгливее – трепыхающуюся купюру, затем кивнул:

– Садись.

И мы поехали.

Впереди за лобовым стеклом царил мрак, дороги почти не было видно. Зато очень ярко светился мотор и вся кабина. Я попробовал откинуться на спинку и закрыть глаза, но с удивлением понял, что мой новый глаз закрыть невозможно. Я решил пока об этом не думать.