Мечта пилота - Михаил Водопьянов

В восемь часов утра лётчики получили последнюю, весьма оптимистическую сводку погоды.

– Летим, – подытожил невысказанные мнения Бесфамильный.

– Да, можно лететь, – согласился Беляйкин.

Начальник экспедиции запросил по радио Шпицберген:

– Как с погодой?

– К вылету готовы, – ответил Блинов. – Но над морем не расходится лёгкий туман, появившийся несколько часов назад. Разрешите переждать?

Задавая последний вопрос, Блинов не сомневался, что начальник экспедиции прикажет вылететь, несмотря на это пустяковое препятствие. Но ответ начальника экспедиции прозвучал для него как неожиданный взрыв:

– Туман переждите. Бесфамильный вылетает. Вы вылетайте самостоятельно после того, как разойдётся туман. Держите со мной непрерывную связь…

Считая на этом разговор оконченным, начальник экспедиции отправился на аэродром. Там шли последние приготовления. Бесфамильный лично проверял взятое на борт имущество. Доктор Горелов, ещё вчера тщательно проверивший состояние здоровья всех отправляющихся на полюс, всё же не мог сидеть сложа руки. Собрав вокруг себя свободных от последних приготовлений людей, он объяснял им, как пользоваться противоцинготными средствами.

Егоров методически, один за другим, опробовал все пять моторов.

Бесфамильный подошёл к начальнику экспедиции и, взяв под козырёк, доложил:

– Самолёты и экипаж готовы к выполнению поставленной задачи!

Беляйкин расцеловался с Бесфамильным и крепко пожал руки всем участникам перелёта.

– В добрый путь!

– Надеюсь, что скоро один из многих открытых вами островов будет носить ваше имя, – пошутил он, возвращаясь к Бесфамильному. И уже серьёзно добавил: – Помните приказ – не рискуйте, докладывайте мне обо всём.

– Есть!..

Бесфамильный круто повернулся и скомандовал:

– По местам!

Начальник экспедиции поднял руку – это было сигналом. Егоров дал газ. Тяжело взревев пятью моторами, "спаренные" самолёты пошли на взлёт.

Набрав триста метров, Бесфамильный сделал два круга над бухтой и, убедившись, что все моторы работают хорошо, а приборы дают правильные показания, по внутреннему телефону спросил Шевченко:

– Как себя чувствуешь?

– Вези, дело идёт хорошо.

Прислушиваясь к возникшим сигналам радиомаяка базы, Бесфамильный взял курс на север.

В этот день Уткин неотступно следовал за начальником экспедиции. Он уже послал в Москву радиограмму о вылете звена Бесфамильного и сейчас сидел в радиоаппаратной бухты – главном штабе экспедиции. Его интересовало всё, и он был в курсе событий.

Накануне вылета Бесфамильного Уткин был, кажется, единственным человеком на Земле Франца-Иосифа, не разделявшим общей радости. С мрачным видом он расхаживал между снующими по всем направлениям радостными людьми. И этому были свои причины: Беляйкин наотрез отказался посылать его радиограммы во всё время перелёта на полюс. Журналист понимал, что, получив ответственное задание – держать непрерывную связь с обоими летящими самолётами (тогда ещё было неизвестно, что Блинов задержится), рация будет просто не в состоянии обслужить его. Правительственная рация советского городка, кроме обычной работы, почти непрерывно принимала для экспедиции метеосводки со всего побережья Арктики и могла уделить Уткину не больше двух-трёх минут в сутки. Всё это было совершенно правильно. Но журналист чувствовал и свою ответственность буквально перед всем миром: он – единственный журналист здесь, в Арктике, и от него весь мир жадно ждёт сообщения о новой героической эпопее советских лётчиков. Он не имеет права молчать! И разве выход – несколько десятков слов в сутки?

Уткин мучился, ругал себя за то, что, понадеявшись на рацию экспедиции, не взял с собой собственной, и, напрягая всю свою фантазию, искал выхода из казалось безвыходного положения. Лишь в самый последний момент его озарила счастливая идея: ледокол!

Да, именно ледокол "Иосиф Сталин" мог спасти Уткина от вынужденного молчания. Целую зиму молчавшая рация ледокола должна заговорить и рассказать всему миру о новой победе большевиков.

Уткин почему-то сорвал с себя шапку и, размахивая ею как знаменем, бросился искать начальника экспедиции.

Беляйкин был в не менее затруднительном положении. Он понимал, что Уткину надо помочь; что внезапное молчание, наступившее в самый ответственный момент работы экспедиции, может быть неправильно понято, и это чревато всякими, порой неприятными, но, во всяком случае, никому ненужными последствиями. И, вместе с тем, он знал лучше, чем кто-либо, что только беспрерывная связь обеспечит успех грандиозного плана. Поэтому он с радостью ухватился за предложение Уткина и отдал ему "на откуп" рацию ледокола.

Уткин торжествовал. Он сумел зажечь радистов ледокола. Буквально в несколько минут радиорубка ледокола "Иосиф Сталин" была соединена прямым проводом с находящейся на земле радиоаппаратной экспедиции, и в ней была установлена круглосуточная вахта.

Сейчас Уткин не отходил от телефона. Он диктовал радисту "своей" рации всё, что слышал и видел. И на другой день все газеты мира напечатали радиограммы Уткина. Весь мир знал о всех подробностях полёта Бесфамильного.

Почти во всех газетах были помещены портреты Беляйкина, Бесфамильного и Блинова и краткие биографии всех участников перелёта. Виноват в этом был опять же Уткин. Это были плоды его зимних трудов, материал его записных книжек.

Благодаря Уткину на другой день после вылета самолётов на полюс весь мир узнал, что лётчик Михаил Бесфамильный, талантливый пилот советской страны, немало полетал на севере; что он потерпел тяжёлую аварию у Ляховских островов, когда, рискуя жизнью, спас жизни десятков отрезанных от всего мира зимовщиков. Весь мир узнал, что с Бесфамильным полетел его бортмеханик Егоров – мощный, огромной воли человек "типа диккенсовского водителя почтовых карет", как характеризовал его Уткин; что полетел метеоролог Байер – холодный и рассудочный анализатор, молодой человек с задатками большого учёного, прекрасно разбирающийся во всех хитростях полярной погоды; что полетел молодой Павлик Канин – комсомолец, талантливый аэронавигатор и штурман; что полетел радист Слабогрудов – тот самый радист, знаки которого по чёткости и ясности известны всей Европе; что полетел наконец известный гидролог профессор Бахметьев.

Лётчику Шевченко и его замечательному самолёту "В-45" было посвящено несколько больше места, чем остальным. Объяснялось это тем, что имя Шевченко, в недавнем прошлом блестящего лётчика-истребителя, уже неоднократно мелькало в печати. Именно Шевченко поручалась демонстрация новых истребительных и спортивных машин. Его искусство в области фигурного полёта приводило в восхищение каждого, кому выпадало счастье любоваться его артистической работой.