Миг расплаты - Худайберды Диванкулиев (Дивангулыев)

class="p1">Оставив машину в низине, Джуманияз, подняв воротник тулупа и укрыв лицо от резкого, холодного ветра, торопливо направился к шалашу, где мерцал неяркий огонь костра. Когда он взобрался на бархан и подошел к плетеному чабанскому укрытию, в свете поземки увидел совсем не то, что ожидал, настолько не то, что даже растерялся и остановился в нерешительности. У костра в неверном колеблющемся свете пламени лежал на матраце Байджан, а рядом сидела Аннагуль; Джуманияз не разобрал от неожиданности — то ли гладила лоб, то ли просто положила руку на голову. Завфермой даже зажмурился, прежде чем поверил собственным глазам. "О, аллах, кто бы мог подумать такое! Байджан — и Аннагуль… Может, просто померещилось?"

Он и не подумал узнать, что означает увиденное им, и видел ли он на самом деле, как женщина гладит лоб Байджана, или ему показалось, — главное, он был потрясен, он был возмущен и оскорблен!

Он торопливо спустился с бархана к машине и никак не мог совладать с собой. Нет, вы посмотрите, чего только не бывает на свете! Вся округа ищет отбившуюся часть стада Кемала-чабана, даже на центральном коше никого не осталось, кто-то мерз сейчас в ночи, кто-то был голоден… А эти… Они наслаждаются! Если узнает Кемал, сдернет с обоих кожу живьем! Нет, ему нельзя даже намекнуть, не приведи аллах — последствия невозможно даже представить. Эх, Байджан… От кого не ждал, так от тебя…

Но главное, что потрясло и оскорбило Джуманияза, связано было не с Байджаном и не с Кемалом, а с самой бесстыдницей Аннагуль.

Дело в том, что жена Кемала-чабана была единственной женщиной на все десять колодцев округи.

Случалось, показывала себя грубой и крикливой — и это ничуть не трогало Джуманияза, ведь она постоянно, наравне с мужчиной, ходила за отарой. Но…. Душа и тело Джуманияза желали эту высокую, гибкую, сильную женщину. Он не влюбился в Аннагуль, ничуть! Однако в воображении своем он подчинял ее. Как-то, улучив момент, сказал ей об этом. Улыбнувшись обычной своей далекой, не ему адресованной улыбкой, она ответила тогда: "С тех пор как помню себя девушкой — первого увидела Кемала-чабана, и он будет последним". Ах, если бы она не улыбнулась так — совершенно иной был бы разговор, если бы она, как многие другие, обиделась бы, раскричалась — чувства, разгоревшиеся в душе Джуманияза, тут же бы и погасли. Однако Аннагуль тогда взяла и улыбнулась. Она так улыбалась, что у Джуманияза закружилась голова, от прилива крови потемнело в глазах… Потом, опомнившись, он убедил себя, что ее отказ — обычное жеманство. Окрыленный, притянутый ее непостижимой улыбкой, он забыл свое мужское достоинство, свою сдержанность — схватил ее за руку. И вот тогда глаза Аннагуль загорелись огнем ярости. Впрочем, сказала она спокойно: "Убери руки". — "А что будет, если не уберу?" — "Ничего не будет, только ты не двинешься". — "Это мы еще посмотрим!" — и он притянул к себе Аннагуль. — "Знай меру, мужчина, не то вырву сейчас твое мужское отличие и тебе же отдам в руки". Это было сказано так зло и так уверенно, что у Джуманияза сразу иссяк весь пыл — он даже не заметил, как убрал руки. "Вот так, будь умницей. Если б я сама не могла постоять за себя, разве Кемал-чабан взял бы меня в пески?" — сказала она и снова улыбнулась. Ах, эта ее улыбка — будь она проклята! Какая сила в ней скрывалась!

Джуманияз хотел, пытался забыть Аннагуль — не мог, не выходило. Такой у него был характер — любил все преувеличивать, и если она так светло улыбается, представлялось ему, то ведь что-то же это да значит!

Однако сколько он ни старался — не способен был найти дорожку к ее сердцу. А ведь посмотреть — так он и лучшие корма давал Кемалу-чабану, что получали с Лебаба, и премии ему же первому выписывал, а Аннагуль была всей той же недосягаемой Аннагуль, хотя — вот она, тут, рядом, под рукой, можно сказать.

Но сегодня, сегодня! Где! И с кем! Ну, погоди, погоди ты у меня, женщина!

Разгоряченный своими мыслями чуть не до бешенства, Джуманияз сначала хотел было повести машину прямо на шалаш, ударить, смять, уничтожить… Не включая фар, двинулся к бархану — и тут его осенило: "Ведь это прекрасно, это моя удача!" — и он уже мог рассуждать спокойнее. Сейчас он думал так: если Аннагуль сблизится с Баяджаном — забудется история с Юсупом. А чем быстрее отдалится Байджан в своем сознании от того дня, когда погиб Юсуп, тем спокойнее будет жить ему, Джуманиязу. И это — находка, божий дар! Раньше надо было сообразить, самому надо было найти ему такую женщину! Да, так вот оно и бывает в жизни: принесет ветер черную тучу, взметнет песок — дышать трудно, трудно открыть глаза. А потом начнется ливень — легкие очищаются и душе становится легко. И это событие — словно благодатный ливень для Джуманияза! Да, умный человек всегда может обратить черное в белое, потерю в прибыль, неудачу в удачу!

Так и получилось, что хорошее, доброе, сделанное Аннагуль для Байджана, Джуманияз превратил в черное, грязное, превратил в стыдное — как его мысли, как его душа.

4

Вскоре Байджан, ослабевший и уставший, приехал домой, в аул. По старой привычке заглянул к родственникам, к соседям — порасспросить о житье-бытье, побывал на поминках; как обычно, его встречали улыбками, однако посидев и поговорив в одном доме, в другом, третьем, он увидел, что теперь улыбки хозяев не очень-то искренние. Это еще больше обеспокоило, стеснило душу. Да, теперь тропинки от его дома к соседям и родственникам зарастут травой, понял он. И решил до отъезда в пески совсем не выходить из дома, отдыхать среди семьи — с женой и ребятишками.

Так появилась стена между Байджаном и прежде близкими ему людьми, и стена эта с каждым днем становилась крепче и выше.

Раньше, стоило только Байджану вернуться из песков, в дом к нему сходились соседи и родственники. Говорили ему: "Ну, Байджан, давай рассказывай, что там нового в песках? Да не заставляй тянуть себя за язык, не молчи!" Их все интересовало — и вода, и корма, и качество каракуля… И ему, пастуху, достаточно было сказать несколько слов, только начать, а там уж беседа катилась сама собой, никто не теребил молчаливого Байджана, все вспоминали о наболевших делах, о том, что беспокоило и что предстояло решать.

Так было раньше. А теперь…

Никто ведь не