Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

В груди офицера шевельнулась давняя страсть к приключениям и разгадыванию тайн. Он весело рассмеялся, заражая своим смехом и председателя:

— Ты в детстве никогда не мечтал стать сыщиком?

— Нет, — сказал председатель и, показывая рукой на свою голову, добавил: — Просто здесь мозги, а не солома. — И оба снова расхохотались.

Офицер протянул ладонью вверх свою полную белую руку. Председатель с размаху положил на нее свою. Раздавшийся при этом шлепок заставил присутствующих вздрогнуть. Еще храня следы улыбки на лице, председатель вышел и приказал немедленно доставить остальных свидетелей и приготовить господам следователям кофе и чай. Офицер, насмеявшись, вытер губы тыльной стороной ладони и взглянул на писаря.

— Вся эта история, — сказал он, — сплошная комедия.

Писарю здесь следовало также засмеяться, что он и сделал. Отсмеявшись, наставительно проговорил:

— Худшее из несчастий то, которое вызывает смех.

— Из несчастий? — непонимающе переспросил офицер.

— Конечно, — серьезно подтвердил писарь. — Разве не несчастье, когда умным и благородным людям приходится так обременять себя заботами из-за какой-то букашки ад-Дабиша?!

— Нет худа без добра. Мы проводим здесь время, спрашиваем, выслушиваем, беседуем, решаем судьбы рабов Аллаха.

— Это верно, эфендим[14].

Офицер выпил чашечку сладкого кофе, выкурил импортную сигарету невероятной длины. Писарь никогда раньше таких не видел, и ему показалось, что она длиной сантиметров пятьдесят, не меньше. «Чего только не придумают», — вздохнул он про себя. Снаружи собрались свидетели. Офицер заявил, что он поведет расследование новым методом, ни в Египте и нигде и мире еще не применявшимся: восстановит всю картину того злосчастного дня с помощью людей, с которыми встречался ад-Дабиш. Писарь попросил напомнить ему, в какой день все это случилось.

— В воскресенье, — ответил офицер, — недаром говорят, что в воскресном дне есть злосчастный час.

Писарь осторожно поправил господина офицера, напомнив, что таким днем считается пятница. Но, заметив выражение недовольства на лице начальника, поспешил добавить, что в каждой деревне свои поверья. Жители ад-Дахрийи называют злосчастным днем пятницу, но они, безусловно, ошибаются, так как истинно злосчастный день — воскресенье.

СВИДЕТЕЛЬСТВО ГЛАШАТАЯ

Первым вошел высокий человек со следами кохля[15] вокруг глаз, с ухоженной, аккуратно подстриженной бородой. Писарь представил его офицеру как деревенского глашатая. Свидетель показал, что, когда он проходил по улочке, где находится дом ад-Дабиша Араиса, объявляя о прибытии помощи, времени и условиях ее распределения, навстречу ему выбежала маленькая дочь ад-Дабиша Нурситту. Расставив ручонки, она преградила ему дорогу и закричала:

— Ты что объявляешь, дяденька?

Сочтя ее поступок детской шалостью, глашатай не ответил на вопрос. Из дома вышла жена ад-Дабиша и спросила:

— Только беременным?

— Да, ситти[16], — автоматически ответил глашатай.

Женщина взяла девочку за руку и, уводя ее в дом, вздохнула:

— Что за несправедливость такая!

Глашатай упомянул, что это был первый раз, когда он видел жену ад-Дабиша «порожней». Он подумал, что ад-Дабишу здорово не повезло.

— Я пошел дальше, обошел много улиц и все думал об ад-Дабише. А потом забыл, сказал себе, что Аллаху виднее.

— Еще кто-нибудь переспрашивал тебя об этом условии, о том, что помощь получат только беременные? — спросил офицер.

— Да, почитай, вся деревня.

ОФИЦЕР ДОПРАШИВАЕТ ЖЕНУ АД-ДАБИША, И ОНА РАССКАЗЫВАЕТ ВСЕ НАЧИСТОТУ

Ее позвали. Она вошла. Справа, ухватившись за материнский подол, шел мальчик. Слева, также держась за мать, — девочка. На руках — грудной младенец. Медленно переставляя ноги — быстрее двигаться ей не давали дети, — подошла к столу. Картина удручающая. Офицер спросил:

— Как тебя зовут?

— Судфа.

— Как?!

— Судфа[17].

Голос у нее глухой. В простых словах звучит невысказанная мольба.

— Сколько тебе лет?

— …

— Лет сколько?

Офицер повторил вопрос несколько раз в разных выражениях. Писарь, со своей стороны, также пытался растолковать ей, чего от нее хотят. Все напрасно. Офицер махнул рукой, прикинул на глаз, продиктовал:

— Пиши, двадцать лет.

Она переводила глаза с одного на другого, потом уставилась в окно, где виднелся краешек темно-голубого неба. У нее не было счастливых воспоминаний, но в тот момент голубая полоска неба казалась ей единственной надежной вещью на свете. Взгляд ее упал на сверток старого тряпья, брошенный в угол комнаты. Офицер спросил о детях. Указав на мальчика, Судфа сказала, что его имя Араис. Имя девочки — Нурситту. А малыша, спящего на ее руках, зовут Габаши. Офицеру пришлось переспросить имена, только пояснения писаря помогли ему уразуметь их значения. Он поднялся с места и прошелся по комнате, как делал всякий раз, прежде, чем приступить к допросу.

— Послушай, Судфа.

Его пугал настойчивый вопрос, который он читал в ее глазах. Мягко предложил ей рассказать, что произошло вчера утром, начиная с того момента, когда они проснулись, и до возвращения мужа с поля, когда он отправился к больнице за продуктами. Судфа заговорила, неожиданно легко находя слова. Офицер выстраивал ее слова в правильные фразы, диктовал их писарю:

— Позавчера, на закате, пришел подрядчик. Велел ад-Дабишу с утра выходить в поле — одному землевладельцу понадобились люди. За работу уплатил вперед — двадцать пять пиастров. Дал настоящую бумажку в четверть фунта. Есть в доме было нечего. Ад-Дабиш пошел в лавку, купил тахинной халвы, чаю, сахару и табаку. Потом послали мальчонку Араиса, и он принес три куска сыра кариш[18]. Все, что купили, тут же съели на ужин. У нас было много долгов, всю жизнь они на нас висят. Всякий раз, как мы о них вспоминали, ад-Дабиш говорил:

— Ладно, бог даст, выкрутимся.

Дожевал последний кусок, протянул руку, зажег огонь, чтобы вскипятить чай. Набил трубку табаком. Это были самые счастливые его минуты. Тут мы и услышали голос глашатая:

— О рабы Аллаха! Слышащий да оповестит отсутствующего…

Я вышла на порог послушать объявление. Одна из соседок сказала, что будут давать прекрасную муку, искусственный жир, желтый сыр и молочный порошок. А насчет количества все соседки говорили разное. Голодному всегда горы хлеба снятся, как пословица гласит. Нурситту сказала:

— По мешку всего дадут.

Ад-Дабиш, выпуская дым изо рта, спросил меня:

— Только беременным?

Ответ мой потерялся в гомоне соседей, которые как раз входили в наш дом. Объявление глашатая всех обрадовало, вот они и собрались к нам потолковать. Ад-Дабиш встал и вышел. Вернулся поздно. Капли пота на его лбу и складки на лице говорили о том, как он устал.

— Ничего странного в нем ты не заметила?

— От усталости он еле на ногах держался.

— А утром?

Бывают дни, которые уже рождаются насупленными, хмурыми. Тот день с рассвета был как нежеланный гость, все сулило недоброе. Ад-Дабиш никак не мог очнуться ото сна. Я принесла немного воды, чтобы