Рено, или Проклятие - Жюльетта Бенцони

– А кто его начал?

– Мой приемный отец, сир Олин де Куртиль, чью благородную душу принял к себе Господь. Он и его прекрасная и добросердечная супруга Алес, которая тоже отошла в царство Божие, воспитали меня.

– Почему же вы не остались в местах, где выросли? Вы могли бы удостоиться рыцарства и там, выбрав в наставники самого знатного сеньора. Кстати, где расположено их именье?

– В Гатине, неподалеку от Шаторенара. Мои приемные родители умерли, как я вам уже говорил. И я поступил так, как мне было предписано: отправился в командорство Жуаньи под опеку брата Адама… Моего крестного, – добавил Рено, вспомнив слова благородного старца.

– Прекрасно! Но почему вы не остались в монастыре? Служить ордену храмовников – весьма достойная участь!

– Нет сомнения, мадам. Но к монашеской службе призывает сам Господь. Меня, как видно, он не счел достойным.

– Что вы об этом знаете? И кто вы такой, чтобы осмеливаться судить о намерениях Всемогущего? – воскликнула королева, и глаза ее загорелись гневом. – Вы могли стать послушником, молиться день и ночь и ждать благодати!

С каждым новым вопросом недовольство королевы только возрастало, и Рено не мог понять, почему Бланка Кастильская говорит с ним с таким недоброжелательством. У него возникло впечатление, что Ее Величество имеет что-то именно против него, но что? Дамы вокруг сидели, затаив дыхание. Госпожа Филиппа словно окаменела. Ей и в голову не пришло сказать хотя бы слово в защиту своего дамуазо, она стояла молча и только смотрела то на королеву, то на Рено. Рено набрал побольше воздуха, прекрасно понимая, чем чревата повисшая тишина.

– Я всегда очень много молился, Ваше Величество. Так научила меня моя приемная мать, которая была очень набожна. Я много молился при ее жизни и еще больше после ее смерти. Но сколько бы я ни взывал к Господу, я не почувствовал призвания к монашеской жизни, даже пожив в монастыре рыцарей-храмовников.

– Однако именно этот орден подходит вам как нельзя лучше. С его помощью вы могли бы вернуться к себе на родину, самую прекрасную землю на свете, потому что на ней родился наш Спаситель.

– Я очень хочу туда вернуться, но не в качестве рыцаря-храмовника.

– Почему же? – спросила Бланка с сухим неприязненным смешком. – Значит, влечет вас туда вовсе не благородный дух крестовых походов, я правильно вас поняла? Вы хотите отыскать свои корни.

– Не понимаю, что Ваше Величество имеет в виду.

– У вас светлые волосы и очень смуглая кожа. Это наводит на размышления о том, что таинственная дама, которая подарила вам жизнь, была… сарацинкой!

– Какое недостойное предположение! – возмущенный голос молодого человека был полон гнева, который он уже не мог сдержать.

В этот миг в глубине комнаты появилась точеная фигурка в светло-красном, радостного цвета платье из цендала[11], отделанном изящной вышивкой. Молодая женщина прошла мимо Рено, не обратив ни малейшего внимания на почтительные приветствия придворных дам, и подошла к Бланке Кастильской. Бланка приподняла брови, давая понять, что удивлена, но при этом сохраняла полное спокойствие.

– Что-то произошло, дочь моя? – осведомилась она.

– Произошло то, что я пришла несколько минут назад и слышала весь разговор. Чем провинился перед вами этот молодой человек? Чем заслужил вашу суровость?

Она говорила с легким акцентом, голос ее был приятен и полон почтения, но королева-мать осталась совершенно равнодушной. Бланка высокомерно поджала тонкие губы.

– Передо мной? Этот мальчик? Вы забылись, дочь моя! А главное, вы, кажется, не понимаете, с кем разговариваете!

– Я говорю с благородной матерью моего супруга, самого милосердного и великодушного в мире человека, не ведающего, что такое презрение. И я знаю, что ему никогда бы не пришло в голову упрекать кого-то за его происхождение, ведь мы не вольны выбирать своих родителей. И уж тем более делать оскорбительные предположения.

– Прелюбодеяние – смертный грех, и его плод…

– Не произносите таких слов! Не меньший грех унижать того, кто не заслуживает унижения! Посмотрите на этого дамуазо и скажите…

Молодая женщина обернулась, чтобы тоже взглянуть на Рено, а юноша, едва коснувшись ее взглядом, окаменел, у него зашумело в ушах, и он больше уже ничего не слышал из того, что она говорила. Он привычно опустился на одно колено и застыл, не сводя взора с нежного, фарфорово-белоснежного, тронутого легким румянцем лица, освещенного самыми прекрасными в мире серыми глазами. Более прекрасных глаз он не видел… Это было то самое лицо, которое витало перед ним в Забытой башне и с которым он не расставался никогда. Не в силах сдвинуться с места, будто ослепленный молнией, Рено забыл о королевском дворце, о враждебности Бланки, о придворных дамах, о самом себе. Его жизнь отныне была во власти этих ясных сострадательных глаз, которые ему улыбались.

Крепкая рука встряхнула его, пробудив от мечтательного сна и вернув на землю. Мужской голос приказал подняться. Ошеломленный Рено встал, но новое потрясение не шло ни в какое сравнение с первым. Мужчина, который приказал ему встать с колен, был тем самым человеком в простой одежде, что беседовал с Пьером де Монтрей возле строящейся часовни. Теперь Рено понял, кем был этот человек, потому что молодая королева обратилась к нему со словами: «Сир, мой супруг». Да, Рено не мог ошибиться, он стоял перед королем Людовиком, по счету девятым, которого все королевство уже окружило ореолом куда более драгоценным, чем дает корона земных королей.

«Господи Боже! Как глупо я себя вел! Она сочтет меня идиотом!» – подумал Рено в отчаянии, даже не заметив, что, назвав молодую королеву словом «она», он уже говорит с ней языком влюбленного сердца. Король вновь обратился к Рено, выслушав рассказ Маргариты:

– Эй, молодой человек! Что с вами? Вы превратились в статую?

– Я… Ваше Величество! Сир! – наконец пробормотал бедняга Рено. – Я приехал из деревни… Я еще не привык…

– Привыкнете! Хотя… удостоиться разом недоброжелательства старшей королевы и защиты младшей? Такое вряд ли случается часто! Но зато мы узнали, кто вы такой. А теперь попрощайтесь с дамами и дожидайтесь баронессу внизу. Вам легче будет прийти в себя, когда вы останетесь один.

В доказательство, что он вовсе не выгоняет Рено, король протянул ему для поцелуя руку, и Рено благодарно коснулся ее губами, потом низко поклонился дамам и с невероятным чувством облегчения направился к дверям. Король был прав: ему совершенно необходимо было очнуться. Рено вышел на крыльцо, остановился и стал вглядываться в небо, вдыхая полной грудью теплый ароматный воздух. Он заметил, что кто-то следовал за ним и стоял с ним рядом на крыльце, только тогда, когда этот «кто-то» к нему обратился.