Оптимисты - Эндрю Миллер

Клема разбудил вой сирен, мимо дома на бешеной скорости промчались две пожарные машины. Затекла нога. Он крепко растер ее, морщась, когда возобновился ток крови; потом заковылял на кухню в поисках еды. В холодильнике лежали пакет пастеризованного молока, горошек, которым он охлаждал опухшие пальцы, опасная для зубов горбушка салями. Клем открыл банку с консервированным тунцом и съел его прямо из жестянки, испачкав маслом подбородок. Покончив с консервами, он побрился, оделся и запаковал чемоданчик (ох уж эти постоянные сборы!). Было без десяти девять. Он договорился с Тоби Роузом, что может забрать машину в десять. Вернулся в гостиную за сигаретами и, сгребая их со стола, заметил, что, в спешке пряча вчера фотопленку, оставил три кадра прилипшими на краешке просмотрового столика. На какое-то мгновение возникло искушение смести их в стоявшую у ног мусорную корзину, но пересилило острое любопытство — выяснить, какие снимки выбрал его величество случай (он все больше начинал верить предзнаменованиям). Клем аккуратно расположил их, включил свет и взял в руки лупу.

На первом кадре — так ясно, что его бросило в дрожь, — был Сильвестр Рузиндана; этот снимок Клем сделал с фотографии, найденной им и Сильверменом в доме бургомистра, когда они примчались туда в надежде застать его. Они опоздали и сильно расстроились, хотя не удивились. Двухэтажное бетонное здание на краю поселка, где до этого жило большинство убитых, уже было разорено и разграблено. Фотография лежала на полу офиса под раздавленным стеклом — полуофициальный снимок плотного мужчины лет пятидесяти пяти, с аккуратной бородкой. С портрета сквозь очки в черной оправе непринужденно смотрел уверенный человек, одна рука уперлась в бедро, другая легла на крышу стоящего позади него яркого автомобиля-седан. Человек на взлете. Влиятельный человек со связями, привыкший отдавать приказы и встречать беспрекословное повиновение. Оригинал фотографии забрал Сильвермен с намерением передать ее тем, кто серьезно пожелает выследить убийцу.

На следующей фотографии было школьное помещение, располагавшееся в одном из зданий рядом с церковью. Ножки перевернутых столов. Карта мира. Край испещренной пометками с последнего урока школьной доски. Побеленная дальняя стена класса была в брызгах и густых пятнах крови. Мертвых было не видно, хотя местами они были уложены в три-четыре слоя. Он не мог вспомнить, как сделал этот снимок, тот момент, когда, бросив взгляд на стену, он решил ее снять.

На третьем снимке была Одетта Семугеши. В синем ситцевом сарафане и пластмассовых сандаликах, она стояла у своей кровати в больнице Красного Креста. Десятилетняя обмотанная бинтами девочка, грациозная, как тростинка. Дочка убитых родителей, подружка убитых детей. Она смотрела в нацеленный на нее объектив взглядом, полным тихого, едва уловимого гнева.

Эти три кадра Клем убрал в бумажник, в закрывающееся на стальную кнопку отделение, предназначенное для проездного билета или библиотечного пропуска. Не собираясь больше на них смотреть — чтобы не умалять их разглядыванием, — он будет носить их с собой, как другие носят фотографии жены, дома, любимой собаки. Пусть они говорят ему, кто он (ибо кто же он на деле?) и во что он верит (во что он на самом деле верит?). Возможно, со временем они простят его или, если этого не случится, сами послужат его прощением.

14

Ему пришлось жать на кнопку звонка несколько минут, прежде чем Тоби Роуз подошел к окну и сбросил вниз ключи. Отперев входную дверь невзрачного экс-муниципального дома, расположенного в двухстах метрах от станции «Уондсворт-Коммон», Клем поднялся по голым ступенькам на второй этаж. Роуз, в семейных трусах, с заплывшим от долгого сна крупным лицом, стоял в узком проходе. Он поднял руки:

— Извини, дружище. Запамятовал я все к чертям.

Опустив чемоданчик на пол, Клем прошел за ним в гостиную. В погруженной в полумрак комнате еще не выветрились ароматы вчерашней вечеринки. Роуз потянул штору. На кофейном столике, на диване, на ковре, на каминной полке, на телевизоре валялись вперемешку стаканы, обложки компакт-дисков, газеты, пачки курительной бумаги, обзорные листы фотографий, пепельницы. На полу, под ногами, Клем заметил почерневшую от пламени ложку и кусок жгута, которым Роуз перетягивал вены на руке, — он изредка употреблял немного героина, что, похоже, не сказывалось на его работе, а, может, даже способствовало ей.

— Давненько не виделись, — сказал Роуз.

— Все, похоже, по-старому, — сказал Клем.

Роуз подобрал пару пустых стаканов из-под вина и пошел на кухню заваривать чай. Последовав за ним, Клем прошел в туалет в конце коридора. На обратном пути в гостиную он прошел мимо спальни. Прежде закрытая дверь в нее была распахнута. В постели, закинув руки за голову, лежала сонная, но уже проснувшаяся, до пояса обнаженная девушка; одеяло волнами вспенилось вокруг ее бедер. Она беззаботно улыбнулась (морская нимфа с острова Лемнос, застигнутая на берегу подглядывающим идиотом-пастухом). Клем улыбнулся в ответ и протопал мимо, онемев на секунду от вторжения красотки, но затем погрустнел, несколько озадаченный тем, что мимолетная картина обнаженной фигуры в залитой солнцем комнате могла превратить все его тяжелые думы в мыльные пузыри. Остаться бы на часок с такой девушкой! Закрыть дверь и провести языком по ее животику до пупка! Вдохнуть ее аромат! Он бы — с радостью; с легким нетерпением он даже чувствовал, что заслужил такое удовольствие. Разве не так?

Он стоял у окна в гостиной и смотрел на чахлый садик, разбросанные там и сям цветы, переливающиеся в некошеной траве солнечные блики. Забыв о прошлой попытке, решив не вспоминать о ней, он размышлял — не позвонить ли еще разок Заре? Может, она возьмет выходной? Такой неожиданный звонок может ее прельстить — словно они школьники, удирающие с уроков мимо кабинета завуча. Купить вина, шоколада, семги, сигарет. Цветов! А потом — в ее квартиру рядом с Оксфорд-стрит. Запереть двери, опустить жалюзи (есть там жалюзи? Он не помнил). И устроить все по-собачьи, по полной программе. Можно даже купить у Роуза дури. Он раньше никогда этим не баловался — дух Норы пришел бы в ужас, — но сейчас идея привлекала его до крайности. Ради чего он отказывает себе в удовольствии? Чем плох гедонизм в сравнении с другими дорожками? Можно жить в состоянии отупения, повернуться голым задом ко всем философствующим мудрецам, напялить дурацкий колпак. Он уже не понимал, зачем едет на север. Долг перед семьей? Нечистая совесть? А что, если он не поедет? Кого это будет волновать больше десяти минут? Наверняка, подобно всем на свете, он страдает преувеличенным мнением о влиянии собственной персоны на окружающее. Лучше уж быть клоуном или алкашом. Покончить с переживаниями и остаться здесь.

Роуз вернулся, неся поднос с медным чайником и двумя маленькими чашками. Они пили сладкий чай и задумчиво курили. Роуз работал на Балканах и в конце недели уезжал обратно. Он поинтересовался, где был Клем.

— В Канаде, — сказал Клем.

— В Канаде? Ё-моё. А в Канаде-то что произошло?

— Ничего, — сказал Клем.

— Понятно, — сказал Роуз.

— Машина на ходу? — поспешно осведомился Клем. Он не хотел расспросов о подробностях своей поездки.

— Машина в порядке, — сказал Роуз.

Они купили ее вскладчину с аукциона по другую сторону Уондсвортского моста — по пятьсот фунтов с каждого. Оба по полгода были в разъездах, поэтому личная машина им была не нужна. Совместное владение представляло выгоды, хотя большую часть времени ею пользовался Роуз.

— Куда ты двигаешь, что-нибудь интересное?

— Данди.

— Данди! — Роуз покачал головой. — Еще одна горячая точка планеты. А темный континент? Больше не собираешься?

— Не думаю.

— Если тебя интересует очередная мясорубка, поехали со мной.

— Нет.

— Нет?

— Не интересует очередная мясорубка.

— Только, пожалуйста, не говори мне, что начнешь валять абстрактные работы, как этот пиздюк Сингер.

— Есть другие занятия.

— Какие? Свадьбы?

— Другие занятия, помимо фотографии.

— Если собираешься бросить фотографию, продай мне «Лейку».

— У тебя денег не хватит.

— Хватит, если не будешь жаться.

Клем кивнул.

— Мне какое-то время машина нужна будет. Не знаю, как долго. Может, на несколько недель. Как ты с этим?

— Wenn du willst[32],— сказал Роуз, поворачиваясь на стуле в сторону входящей босиком в комнату девушки из спальни.

Уже не нимфа, а простая девушка в потертом махровом купальном халате, с широкими бедрами и спутанными со сна волосами. На вид ей было лет пятнадцать.

— Клем, это Нина. Нина — Клем.

Клем поздоровался.

— Клем уезжает в Данди, — сказал Роуз.