Господин следователь 13 - Евгений Васильевич Шалашов

— Что же касается лично меня, а я был обвинителем во время процесса, еще будучи товарищем прокурора, — уточнил мой начальник, — то я нисколько не сомневаюсь в виновности Мироновича. Аморальный и мерзкий тип, развративший юную девушку, гнусно убивший ее, поэтому он должен отправиться на каторгу. Присяжные заседатели вынесли абсолютно верный вердикт, признав старого сластолюбца виновным. А то, что дело вернулось — это происки присяжных поверенных, вроде этого крещеного турка Карабчевского. Гнусные людишки, которые ищут себе славы любой ценой, пусть даже и на смерти невинной девочки. Об этом же говорит мой тридцатилетний опыт службы на благо юстиции, моя интуиция. Так что, господин следователь по важнейшим делам, трудитесь, но не забывайте о виновности Мироновича и пусть право восторжествует.

Опаньки! Значит, говорим о торжестве права и, в тоже время наставляем следователя? Опыт с интуицией — это вообще не те категории, которыми должен руководствоваться юрист. А по сути — это завуалированный приказ начальства подчиненному провести новое расследование в том же ключе, что и старое. Убийца заранее назначен.

А Миронович действительно виновен? Я теперь уже и сам сомневаюсь. Нет, что-то здесь не то. Не стал бы Сенат возвращать дело на доследование, если бы не возникли сомнения в объективности приговора.

А господин Дыновский, стало быть, выступал обвинителем во время процесса? Коль скоро присяжные согласились с мнением прокурора, а суд вынес приговор, осуждающий Мироновича, то дело им было выиграно. А тут, понимаете ли, кассационная жалоба, решение Сената о новом расследовании. Обидно. Кстати, а почему Карабчевский крещеный турок? Впрочем, какая разница? А вот установку мне прокурор дает.

— Вашим непосредственным начальником станет товарищ прокурора, коллежский советник Бобрищев-Пушкин, — сказал прокурор. — Именно ему предстоит осенью вновь выступать с обвинениями Мироновича. Он уже внимательно ознакомился с делом, если у вас возникнут какие-то вопросы — обращайтесь.

Статский советник кивнул, давая понять, что мое время истекло, потом добавил:

— Вас проводят в ваш кабинет, а дело, что станете изучать, тотчас же принесут. Надеюсь, на сей раз, преступник отправится на каторжные работы.

— Понял, ваше высокородие, — вежливо отозвался я. — Дело будет мною добросовестно изучено, все необходимые следственные действия проведены.

— Не нужно проводить никаких следственных действий, — поморщился окружной прокурор, не подумав, что стоило бы разрешить именовать себя по имени-отчеству. — Все действия уже проведены, а ваше дело лишь подтвердить прежнее обвинение.

Не стал спорить, объяснять — мол, нельзя ни о чем говорить, пока я не изучу само дело, но решил, что это бесполезно. Тогда вообще какой смысл его кому-то передавать? Положили на полку, а осенью, как соберется новое заседание суда, достать. Стоило бы потребовать, чтобы прокурор дал мне приказ в письменном виде — дескать, делать так, чтобы ничего не делать, но не стал. Письменного приказа мне все равно не дадут, а то, что сказано устно — это не считается.

Мой новый кабинет располагался на втором этаже. Хотел, было, сказать, что опять, но все логично.

По сравнению с череповецким, этот кабинет побольше, и потолки повыше. Ну да, столица, и должность у меня нынче выше. Письменный стол — не слишком обшарпанный, хотя сукно кое-где в чернильных пятнах, книжный шкаф не разваливается. Стул для меня, стул для посетителей, а что еще надо? О, а тут даже имеется железный ящик, прибитый к полу. Вот это хорошо. Правда, замка не вижу, только пробой.

Пошарил в ящиках стола, посмотрел в шкафу, и поверх оного — нет замочка. Мусора в кабинете много, а полезных вещей нет. Ладно, найдем потом.

Зато вид из окна ничего — улица, то есть, Литейный проспект, по нему извозчики едут, народ бредет. А напротив какое-то казенное здание. Не слишком высокое — пониже нашего, но длиннющее. Впрочем, вряд ли я часто буду любоваться видами из окна. Уж лучше, если время будет, к Неве выскочить, по Воскресенской набережной погулять. Хотя… Нагуляюсь я еще по этим набережным, еще и надоесть успеет. Вопли чаек слышны даже сквозь закрытое окно. Нет, череповецкие вороны более интеллигентные, нежели питерские чайки и орут не так противно

Кабинет… Из плюсов — имелась керосиновая лампа, а не свечи, как в Череповце. Надеюсь, с керосином в городе на Неве проблем не будет? Изразцовая печка, холодная, словно айсберг, но, если во всем суде не топят, откуда ей другой быть?

Еще из минусов — отсутствие бумаги, чернильного прибора, в кабинете нет Уложения о наказаниях, Инструкции для работы следователя. В Череповце все это прилагалось к кабинету.

Дверь открылась, и в проеме появился Николай Арсеньевич — коллежский регистратор из приемной Дыновского.

— Позвольте, господин следователь? — спросил он и, не дожидаясь ответа, скомандовал: — Заносите.

Я малость испугался, решив, что сейчас внесут штук двадцать томов уголовного дела, но двое парней в мундирах без петлиц, занесли мне только четыре. Спрашивается, чего двоим-то было ходить? Мне бы сказали, сам бы все и забрал. Но, коли порядок такой, так пускай.

— Дело по смерти Беккер и ограбления ломбарда, — деловито пояснил коллежский регистратор. Раскрыв толстую тетрадь, спохватился: — А, так ведь перышка-то у вас нет, писать нечем. Тогда придется ко мне пройти, расписаться в получении. Стоял тут чернильный прибор, но верно, ваш предшественник домой забрал.

— А что, у него дома собственного прибора не было? — поинтересовался я. — Или два рубля жалко?

Самый дешевый чернильный прибор, предназначавшийся для гимназистов, вообще можно купить копеек за сорок. Но там лишь чернильница-непроливашка, пресс-папье, да подставка под ручки. А такой, для среднего чиновника — чтобы и не стыдно, и недорого, как раз два рубля стоит. Можно, разумеется, купить что-нибудь монументальное и за сто рублей, и за пятьсот, только зачем?

Иван Андреевич Милютин очень переживал, что я уехал из Череповца, не устроив в Городской управе какое-нибудь торжественное прощание. Мол — они бы мне подарок изладили от всего общества. Нет уж, не надо.

— Его за взятку уволили, без пенсии, так он на всех шибко обиделся, — пояснил коллежский регистратор. — Сказал — мол, если пенсии не будет, так хоть что-то с суда поиметь. Удивительно, что он лампу не утащил…

— Еще он замок спер, — мрачно сказал я.

Что-то мне с предшественниками не везет. В Череповце повесился, здесь уволили. Дешево отделался, а ведь могли б и посадить. Ну, уволили-то, так и хрен с ним, а зачем казенный прибор стащил?

Николай Арсеньевич кивнул на дверь, приглашая пойти с ним, но я покачал головой.

— Ручка с перышком у меня есть. И