Бомба для дядюшки Джо - Эдуард Филатьев

В Германии она была объявлена «арийской».

В Италии учёных-ядерщиков тоже стремились окрасить в цвет фашистской идеологии — коричневый.

В сентябре 1938 года режим Муссолини принял жёсткие антисемитские законы, и очень многим итальянцам пришлось всерьёз задуматься о своей дальнейшей судьбе. К их числу относился и Энрико Ферми — он был женат на Лауре Капон, происходившей из известной в Риме еврейской семьи. Талантливейшему физику не оставалось ничего иного, как бежать из страны. Но сначала ему предстояла поездка в Швецию — для получения Нобелевской премии.

Премия имени знаменитого шведского промышленника Альфреда Нобеля (того самого, что в 1867 году изобрёл динамит), была присуждена Энрико Ферми «за доказательство существования новых радиоактивных элементов, полученных при облучении нейтронами, и связанное с этим открытие ядерных реакций, вызываемых медленными нейтронами».

На церемонии награждения, состоявшейся в декабре 1938 года, Ферми вместо того, чтобы приветствовать шведского короля фашистским салютом, обменялся с ним рукопожатием. Итальянские газеты тотчас подвергли поступок учёного жесточайшей критике. Но Нобелевского лауреата это уже не волновало — он плыл за океан.

В Соединённых Штатах (в соответствии с существовавшими тогда правилами в отношении эмигрантов) Ферми пришлось пройти процедуру проверки умственных способностей. Ему предложили сложить 15 и 27, а также разделить 29 на 2. Учёный, только что получивший самую престижную научную премию, с задачками на сложение и деление, конечно же, справился.

А в Советском Союзе в это время вынашивались грандиозные планы по строительству социализма в одной отдельно взятой стране. Крохотулечные атомы, которые невозможно было ни рассмотреть, ни пощупать, в планы этого эпохального строительства, разумеется, не входили. Поэтому советским учёным-ядерщикам, если им требовалось «сложить» какое-нибудь здание для своих хитрых приборов или «разделить» финансовый поток так, чтобы какая-то его часть пошла на научные цели, всякий раз приходилось обращаться за разрешением к властям.

Вот и сотрудники Ленинградского физико-технического института, решившие завести у себя ускоритель, вынуждены были обратиться к главе советского правительства Вячеславу Молотову.

Послание главе Совнаркома

5 марта 1938 года ленинградские физики направили главе Совета Народных Комиссаров письмо с просьбой:

«… предложить Наркоммашу СССР, в ведение которого мы сейчас перешли, создать все условия для окончания строительства циклотрона в ЛФТИ к 1 января 1939 года».

Поскольку в циклотронах Молотов разбирался не лучше, чем в невидимых глазу атомах, просьбу ленинградцев он переадресовал главе Комиссии советского контроля Станиславу Коссиору. Сопроводив переправлявшееся письмо недоумённым вопросом: «Что ответить?».

Успел ли Станислав Викентьевич дать Вячеславу Михайловичу какие-нибудь разъяснения, о том свидетельств не сохранилось. Зато доподлинно известно, что весной 1938 года Коссиор был арестован, объявлен врагом народа, а в начале 1939-го расстрелян.

Исчезновение с политической арены «главного советского контролёра» никого не удивило. Такие были времена — в вопросах атомной физики мало кто разбирался, зато врага умели распознать в каждом!

Впрочем, однозначного отношения к загадкам, таившимся в атомных ядрах, не было тогда даже среди самих учёных-физиков. Так, выступая на сессии Академии наук, состоявшейся в марте 1938 года, заведующий физической лабораторией Радиевого института (РИАНа) профессор Лев Владимирович Мысовский сказал, что новейшие данные об атомном ядре…

«… показывают нам, насколько наивны наши прежние представления о возможности использования ядерных реакций для того, чтобы получить в наше распоряжение мощные источники энергии».

С Мысовским не согласился другой профессор, Игорь Евгеньевич Тамм, который заявил:

«Я бы сказал, что действительно наивна мысль о том, что использование ядерной энергии является вопросом пяти или десяти лет. Предстоит громадная колоссальная работа. Но я не вижу никаких оснований сомневаться сейчас в том, что рано или поздно проблема использования ядерной энергии будет решена».

Итак, заспорили два профессора: Мысовский и Тамм. Оба уважаемые. И у каждого — своя точка зрения! Один утверждал: «Внутриатомной энергией человеку в ближайшее время не овладеть!», другой, не соглашаясь, убеждённо заявлял: «Овладеем!».

Кому верить?

На подобный вопрос в Советском Союзе отвечали тогда, не задумываясь:

— Верить следует лишь вождю всех времён и народов! И в неизбежную победу марксистско-ленинского учения!

На все остальные вопросы всегда готово было дать ответ специальное ведомство, которое не сомневалось ни в чём и никогда — НКВД. Его сотрудники любого человека видели, что называется, насквозь.

А уж о том, что представляют собой советские учёные, чекисты знали как никто другой.

В частности, им было прекрасно известно, что Лев Владимирович Мысовский окончил в 1914 году Петербургский университет, где и остался работать. По его инициативе в Государственном Радиевом институте были начаты первые в стране работы по изучению космических лучей. Под его руководством сооружался первый в стране и в Европе циклотрон. Политикой профессор Мысовский не занимался. Поэтому, по мнению энкаведешников, был наш человек! Свой в доску!

А вот профессор Игорь Евгеньевич Тамм являлся личностью весьма подозрительной! До революции учился в Эдинбургском университете, то есть у англичан, у капиталистов. Причём поехал к ним не один, а с другом детства, однокашником по гимназии Борисом Гессеном. Тем самым, что в 1936 году был объявлен врагом народа и расстрелян! За рубежом Тамм пробыл недолго — всего год. Вернувшись в Россию, в 1918 году окончил Московский университет. И увлёкся политикой — был избран депутатом I съезда Советов. Но… от фракции меньшевиков! С 1919 года преподавал в Таврическом университете — в то самое время, когда Крымом правил барон Врангель.

Стоило к этим биографическим данным профессора Тамма добавить то, что его родной брат был арестован и осуждён, как сразу возникали резонные вопросы: наш ли человек — этот гражданин с такой явно не нашей фамилией Тамм? Где ему следует находиться, здесь — на свободе? Или там — в местах не столь отдалённых?

В те годы от возникновения вопроса до ответа на него — путём взятия под стражу — времени уходило совсем немного. Просто иногда чекистами приходилось ждать. Команды, которая исходила свыше.

А в научных кругах Советского Союза в это время продолжались шумные дискуссии. 17 апреля 1938 года на заседании Отделения математических и естественных наук Академии вновь выступил профессор Мысовский. Он снова заговорил о невозможности использования внутриатомной энергии в обозримом будущем:

«Конечно, для научных целей ядерная реакция даёт очень большое значение энергии в электронных миллионах вольт. Но надеяться на то, что можно будет заменить топливо или какой-нибудь источник энергии при помощи этих радиоактивных веществ, — сейчас об этом говорить ещё не приходится».

Академик С.И. Вавилов, председательствовавший на заседании, тотчас обратился к докладчику:

«Вы так категорически заявили, что все мечтания о возможности использования внутриатомной энергии являются ошибочными. Я тоже думаю, что мечтать о том, что можно в ближайшее время использовать эту энергию, значило бы мечтать совершенно необоснованно».

Мысовский с репликой Вавилова согласился, добавив:

«Я и сам раньше питал более радужные надежды на это. Сейчас они несколько меньше».

Как видим, у ведущих физиков страны Советов особо «радужных надежд» в отношении «ядерных подарков» от матушки-природы не было. Но исследования атомных ядер продолжалось.

Именно в это время Мысовский (совместно с братьями Курчатовыми и Русиновым), ставя опыты на заработавшем циклотроне, открыл явление ядерной изомерии. Учёные обнаружили, что радиоактивные изотопы элемента брома могут находиться как в стабильном, так и в метастабильном (возбуждённом) состоянии.

Переворота в ядерной физике это открытие не произвело. Но уже сам факт, что «быстрые разумом Невтоны» появились и в стране Советов, не мог не радовать советских учёных, которых всё меньше оставалось на свободе.

28 апреля 1938 года был арестован «ярый троцкист» Лев Давыдович Ландау.

Время тревог и надежд

Письмо, которое физтеховцы отправили Молотову, сооружению ускорителя всё же немного помогло: завершить строительство циклотрона ленинградцам разрешили. Новый исследовательский прибор должен был стать самым крупным в Европе.