Бомба для дядюшки Джо - Эдуард Филатьев

Сокрушительный удар, уничтожение фашистских гнёзд явилось ответом всех трудящихся нашей страны на гнусное преступление врагов.

Да здравствует великий вождь…!».

И так далее. И тому подобное. В духе Великой сталинской эпохи.

Иными словами, все участники Всесоюзного совещания (все!) единодушно поддержали тот беспредел, который творили в стране сталинские «опричники» с Лубянки.

Так что по части идеологии у советских ядерщиков «проколов» не было.

А как обстояли дела с научными достижениями? Какими открытиями могли удивить мир физики страны Советов?

На том Всесоюзном совещании многие выступавшие ссылались на статью профессора Харитона, опубликованную незадолго до этого в «Журнале экспериментальной и теоретической физики». В том солидном труде приводились, в частности, результаты расчётов, на основании которых делался вывод, что разделять изотопы с помощью центрифуги бессмысленно. Центрифуга, авторитетно заявлял Харитон, пригодна лишь для разделения небольших количеств того или иного вещества. Поэтому никакого массового производства, скажем, чистого кислорода, в котором так нуждалась тогда советская промышленность, организовать не удастся.

Таким образом, по части открытий советским физикам предъявить тогда было нечего. Зато закрыть кое-что, поставить крест на отдельных направлениях им удалось с блеском! А поскольку в науке отрицательный результат считается своеобразным достижением, участники ядерного совещания, дружно рукоплескали мудрому профессору.

На статью Харитона потом долго ссылались. Ведь тех, кто был способен разбираться в головоломных вопросах ядерной физики, в те годы можно было пересчитать по пальцам. А авторитет «ЖТЭФ», солидного научного журнала, был непререкаем.

Всего неделя с небольшим прошла с того дня, как советские физики-ядерщики единодушно одобрили энкаведешный шабаш, а из Харькова прилетела новая печальная весть: тамошние чекисты арестовали ещё одного учёного из УФТИ — физика Валентина Фомина. Это произошло 7 октября 1937 года. Через три недели его расстреляли.

Но не у всех советских людей судьба в ту пору складывалась столь трагично. Например, у выпускника Московского химико-технологического института Сергея Кафтанова именно в 1937 служебная карьера круто пошла вверх. Он работал в скромной должности научного сотрудника Московского физико-химического института. Правда, при этом был секретарём институтского парткома. В сентябре его неожиданно вызвали на Старую площадь и назначили старшим инструктором ЦК ВКП(б). Через три месяца — новое назначение: 32-летний Кафтанов стал председателем Всесоюзного комитета по делам высшей школы при Совнаркоме СССР.

В том же году началось стремительное восхождение по карьерной лестнице 34-летнего заместителя председателя исполкома Ленсовета Николая Алексеевича Вознесенского. В ноябре 1937-го он был вызван из Ленинграда в Москву. С ним побеседовал Сталин и назначил на пост заместителя председателя Госплана СССР. Шефом Вознесенского оказался Валерий Иванович Межлаук, который к этому времени был возвращён на свои прежние посты: зампреда Совнаркома и председателя Госплана.

А в это время харьковский физик Фридрих Оттович Хоутерманс, видя, что происходит в стране Советов, какие творятся здесь страшные дела, медлить не стал. И отправился в советскую столицу — с тем, чтобы срочно покинуть СССР. Но 15 января 1938 года его арестовали на московской таможне. Хоутермансу было предъявлено обвинение в том, что он является агентом гестапо.

В Европе в этот момент тоже было очень неспокойно. А в Италии произошло событие, которое к «атомным» делам имело самое непосредственное отношение.

Всё началось ещё в 1937 году, когда Энрико Ферми обратился к властям Италии с просьбой помочь организовать Институт ядерной физики. Однако власти ответили отказом, заявив, что на организацию подобного научного центра потребуется слишком много денег, а ими страна не располагает.

Кто знает, будь Бенито Муссолини чуть помудрее и дальновиднее, он, наверное, нашёл бы необходимые средства. И Энрико Ферми со своими талантливыми сотрудниками создали бы итальянскую атомную бомбу. Чем бы всё это закончилось, об этом фантазировать не будем. Из-за того, что наука слишком тесно переплелась с политикой, в мире и так случилось немало бед.

А в СССР между тем репрессии против тех, кого не устраивала генеральная линия, проводившаяся Иосифом Сталиным, достигли своего апогея. Жестокую волю безжалостного вождя усердно претворяли в действительность его верные соратники. Молотов, Каганович и Ежов усердствовали в Москве, Жданов — в Ленинграде, Хрущёв — на Украине, Берия — в Закавказье. Ни в чём не уступал своим старшим товарищам и Маленков.

Врагов сталинского режима искали всюду и везде, часто доходя просто до абсурда. Приведём небольшой отрывок из протокола заседания Бюро Комитета партийного контроля при ЦК ВКП(б) от 15 декабря 1937 года:

«Слушали:

Об изготовлении маслобоен с лопастями, которые имеют вид фашистской свастики.

Постановили:

1. Принять к сведению заявление наркома Оборонной промышленности М.М. Кагановича, что в месячный срок лопасти маслобоек, имеющих вид фашистской свастики, будут изъяты и заменены новыми.

2. Дело о конструировании, изготовлении и непринятии мер к прекращению производства маслобоек, лопасти которых имели вид фашистской свастики, передать в НКВД.

Результаты голосования: «за» — Шкирятов, «за» — Ярославский».

Дело о злосчастных маслобойках было передано на Лубянку. Кто знает, с них ли всё началось, или у чекистов были свои причины расправиться с народным комиссаром оборонной промышленности, но очень скоро М.М.Каганович (родной брат другого Кагановича — Лазаря Моисеевича) был арестован, объявлен врагом народа, а затем и расстрелян.

Вновь о физике и политике

Наступил год 1938-ой. Неугодные Сталину вожди продолжали падать в небытие. Их тотчас сменяли новые люди. Некоторым из них судьба готовила скорую встречу с загадочной наукой — физикой атомного ядра, но они об этом ещё не догадывались. Эти люди пока осваивали свои новые кабинеты и ожидали новых назначений.

В январе 1938 года после неожиданного, но по тем временам вполне закономерного ареста своего шефа В.И. Межлаука (он был объявлен «врагом народа» и через семь месяцев расстрелян) Госплан СССР возглавил Николай Вознесенский.

А самый молодой заместитель наркома тяжёлой промышленности Авраамий Завенягин в марте того же года был снят со своего поста и определён в одну из Лубянских камер. За бывшего замнаркома взялись заплечных дел мастера, и очень скоро он «чистосердечно» признался во всём, что от него требовали. И подписал всё, что велели. Сговорчивого «врага» уничтожать не стали, а отправили в заполярный Норильск — начальником возводившегося там горнометаллургического комбината.

На освободившийся пост заместителя наркома тяжёлой промышленности назначили Михаила Первухина.

В марте 1938 года в Москве состоялся очередной 10-дневный процесс по делу Рыкова, Бухарина, Крестинского (бывшего посла СССР в Германии), Ягоды и других. 13 марта все главные обвиняемые были расстреляны.

А накануне, 12 марта, Гитлер захватил Австрию, «присоединив» её к Великой Германии. Всем стало ясно, что на этом фашизм не остановится.

Человечество в тревоге замерло, ожидая самого худшего.

Все понимали, что мир стоит на пороге войны.

В тиши физических лабораторий тоже царила атмосфера напряжённого ожидания. Учёные, дерзнувшие заглянуть в глубины атома, давно поняли, что и они стоят на пороге — на пороге величайших открытий!

Предчувствия физиков выплескивались на страницы научных журналов. Количество публикаций стремительно росло. Так, если в 1931 году американский журнал «Physical Review» напечатал 27 статей об атомном ядре, а в 1934-ом «атомные» статьи составляли четверть от общего числа, то уже в первой половине 1938 года ядерной тематике было посвящено две трети от общего числа опубликованных материалов.

Физики-ядерщики спешили поведать всему миру о том, какие удивительные тайны природы они сумели раскрыть, какие головоломные загадки атомного ядра им удалось разгадать.

Славную когорту ядерных «разгадывателей» возглавляли нобелевские лауреаты: Нильс Бор в Дании, Джордж Томсон и Джеймс Чедвик в Великобритании, Ирен и Фредерик Жолио-Кюри во Франции, Гарольд Юри в Соединённых Штатах Америки, Вернер Гейзенберг в Германии.

В СССР Нобелевских лауреатов тогда ещё не было, зато физика (как, впрочем, и все другие науки) с гордостью называлась «советской».