Газета День Литературы # 157 (2009 9) - Газета День Литературы

Казалось бы, Пастернак даёт основание для подобных плоских характеристик. "Когда я слышу о переделке жизни, я теряю власть над собой и впадаю в отчаяние, жизнь сама вечно себя переделывает и претворяет, она сама куда выше наших с вами тупоумных теорий", – говорит автор романа устами Юрия Живаго. И далее: "… истории никто не делает, её не видно, как нельзя увидеть, как трава растёт". Но у истории есть и другая грань, продолжает свои размышления Юрий Андреевич: "Войны, революции, цари, Робеспьеры – это её органические возбудители, её бродильные дрожжи. Революции производят люди действенные, односторонние фанатика, гении самоограничения. Они в несколько часов или дней опрокидывают старый порядок. Перевороты длятся недели, много – годы, а потом десятилетиями, веками люди поклоняются духу ограниченности, приведшего к перевороту, как святыне". В этом пассаже Пастернак не мог, конечно, назвать имя Сталина, поставил вместо него Робеспьера, но вполне понятно, кого он имел в виду под определением "гений ограничения". Которому, кстати, поклонялся в отличие от тех, кто поклоняется сегодня "духу ограниченности", накликивая новый переворот. Другому "гению самоограничения" – Ленину, посвящены такие строки в "Высокой болезни".

Он был как выпад на рапире.

Гонясь за высказанным вслед,

Он гнул своё, пиджак топыря

И пяля передки штиблет.

Слова могли быть о мазуте,

Но корпуса его изгиб

Дышал полётом голой сути,

Прорвавшей глупый слой лузги.

И эта голая картавость

Отчитывалась вслух во всём,

Что кровью былей начерталась:

Он был их звуковым лицом,

Когда он обращался к фактам,

То знал, что полоща им рот,

Его голосовым экстрактом

Сама история орёт.

Каков портрет! А ведь писался не под минутным приливом вдохновения. Появился при жизни первого советского вождя в 1923 году и был подтверждён авторской правкой в 1928-м.

Гении "ограничения", согласно мировоззрению Пастернака, – естественная и необходимая функция природы; другая её функция – гений "всевмещения", идеалом которого был для Бориса Леонидовича Иисус Христос. Здесь ключ к пониманию тех слов в письме к О.Фрейденберг, где он декларирует своё желание выразить место художника в истории. Не мальчишеская самоубийственная выходка Осипа Мандельштама, бросившего перчатку "горцу", и не попытка спрятаться от жизни, но вмещение всех её страшных реалий, а также тихий, непреклонный вызов насилию, жестокости, диким грозам истории. Христос в этом случае не просто далёкий недоступный её эталон, но живой Свидетель времени в душе каждого человека, до которого нужно, во-первых, достучаться, во-вторых, слиться с ним. Здесь эстетика Пастернака соединяется с практикой православного исихазма, идея которого настойчиво звучит в стихотворной главе романа.

Ты значил всё в моей судьбе,

Потом пришла война, разруха,

И долго-долго о Тебе

Ни слуху не было, ни духу.

И через много-много лет

Твой голос вновь меня встревожил,

Всю ночь читал я Твой Завет

И как от обморока ожил.

Мне к людям хочется в толпу,

В их утреннее оживленье.

Я всё готов разнесть в щепу

И всех поставить на колени.

…Я чувствую за них за всех,

Как будто побывал в их шкуре,

Я таю сам, как тает снег,

Я сам, как утро, брови хмурю.

Какая же это позиция неприсоединившегося интеллигента!

Пастернака также неоднократно упрекали в гордыне, в самообожании, в необоснованном отождествлении себя с Христом, что прослеживается не только в цитированном выше стихотворении, но и во многих других, в особенности тех, что приложены к "Доктору Живаго". Но ведь обожение себя путём открытия сердца и низведения в него Святого духа – это главный принцип исихазма, который порой невежественно принимается за самообожание. Одна буква в слове меняет весь смысл. "Господи, помилуй!" в устах молящегося прихожанина и в молитве монаха-исихаста – разные вещи. В первом случае речь идёт об обращении к Христу внешнему, тогда как во втором – к Внутреннему. Прихожанин просит о пощаде за грехи, монах – о слиянии Христа внутреннего с Христом внешним. Мольба у одного – Господи, дай! Самоотдача у другого – Господи, возьми! Возьми моё сердце, соедини его со Своим.

Но надо жить без самозванства,

Так жить, чтобы в конце концов

Завоевать любовь Пространства,

Услышать будущего зов.

Пространство-Христос, а также природа со всеми её грозами и революциями сливаются в одно целое, "чтоб тайная струя страданья согрела холод бытия". Иными словами, "холод бытия" – сцена, на которой разыгрывается драма человеческой жизни. Для подавляющего большинства актёров жизненной драмы – боль, страданье, гибель – проделки дьявола, от которых следует спрятаться, во всяком случае, не лезть на рожон. Даже человеческая природа Иисуса Христа не лишена этой слабости: Гамлет Пастернака ведь говорит словами Христа: "Если только можешь, Авва Отце, чашу эту мимо пронеси". Дальнейшие слова Спасителя: "...впрочем не как Я хочу, но как Ты хочешь" Пастернак не зарифмовал, он переиначил их на свой лад.

Но продуман распорядок действий,

И неотвратим конец пути.

Я один, всё тонет в фарисействе…

Стихотворение "Гамлет" открывает семнадцатую главу, "Гефсиманский сад" её завершает. Здесь уже на примере Христа Пастернак конкретизирует и свою судьбу.

Но книга жизни подошла к странице,

Которая дороже всех святынь.

Сейчас должно написанное сбыться,

Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче

И может загореться на ходу.

Во имя страшного её величья

Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,

И, как сплавляют по реке плоты,

Ко мне на суд, как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты.

Поставлена точка в романе. Гамлет, Пастернак и Христос слились в одну индивидуальность, а значит, и суд над романом следует вершить по меркам, где "кончается искусство и дышит почва и судьба".

Пастернак интуитивно ощущал степень риска, связанного с окончанием, а потом с изданием "Доктора Живаго". "Чувство чего-то нависающего, какой-то предопределённой неожиданности не покидает меня. … Я не знаю, что меня ждёт, – вероятно, время от времени какие-то друг за другом следующие неожиданности будут в том или другом виде отзываться на мне, но сколько бы их ни было и как бы они ни были тяжелы или даже может быть ужасны, они никогда не перевесят радости, которой никакая вынужденная моя двойственность не скроет, что по слепой игре случая мне посчастливилось высказаться полностью и что… художник оказался в моём случае незатоптанным".

Первым, кто оценил независимую художническую позицию Пастернака, обозначившуюся задолго до "Доктора Живаго", а также позволил поэту такую позицию выразить, оказался сам экспериментатор небывалого властного эксперимента...

Николай ПОДГУРСКИЙ ОБРАЩЕНИЕ К УВАЖАЕМОМУ ДЕПУТАТУ, А ТАКЖЕ К АВТОРУ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ РОССИИ

Что основано на лжи, не может быть право. Учреждение, основанное на ложном начале, не может быть иное, как лживое. Вот истина, которая оправдывается горьким опытом веков и поколений.