Порванный шелк - Барбара Майклз

Но пока Карен принимала душ и одевалась, у нее перед глазами стоял Хортон — как тогда в холле, он широко улыбнулся ей: грубые черты лица, широкая грудь, его руки, по размеру в два раза больше ее рук. Вполне безобиден, сомнения нет, но его не хотелось бы встретить в темном переулке или в комнате своего дома.

Из-за телефонного звонка она опоздала на встречу. Задыхающаяся после быстрой ходьбы, она стояла у порога дома миссис Феррис. Внешне дом на улице напоминал дом Рут — джорджтаунское строение из красного кирпича примерно того же периода. В отличие от соседних домов, на которые он тоже походил, у дома миссис Феррис вид был заброшенный, лужайка перед ним заросла сорняками, а окна на первом этаже были занавешены гардинами или закрыты ставнями, напоминая ослепшие белые глаза.

Карен постучалась, на ее стук сразу ответила полная улыбающаяся женщина, чьи седые волосы были уложены в удивительно высокую прическу. Она провела Карен внутрь.

— Я так рада видеть вас, милочка. Я всех рада видеть, честно говоря! Вы не будете возражать, если я буду звать вас Карен, не правда ли? Миссис МакДугал столько о вас говорила, что я как будто уже с вами знакома. Она — почти единственная, кто еще ходит сюда, благослови ее Господь. Я бы совсем рехнулась здесь от одиночества, если бы не она.

Вестибюль казался мрачной пещерой, освещенной единственной лампочкой в люстре.

— Извините за темноту, — вполголоса продолжала экономка. — Она, — многозначительный кивок в сторону темного дверного проема, — она не любит зря расходовать электричество. К старости люди иногда становятся такими. Жадными. Не давайте ей взять с вас лишние деньги за те старые тряпки, которые она пытается продать.

— Не дам. — Карен была довольна, что у нее есть союзница.

Дрожащий ворчливый голос донесся из пещерной темноты гостиной:

— Кто это? С кем ты говоришь, Бетси? Это та самая девушка? Веди ее сюда, веди ее сюда; а то ты стоишь там и сплетничаешь обо мне. Я тебя слышу. Я слышу, как ты обо мне болтаешь.

На первый взгляд миссис Феррис была бесформенным узлом, состоящим из шалей и пледов, в которые она была закутана, несмотря на удушливую жару, царившую в комнате. Экономка включила верхний свет, и в горе пледов стала различимой человеческая фигура. На Карен уставилось морщинистое лицо, она увидела почти совсем облысевшую голову, кожа на которой была прикрыта лишь несколькими сухими белыми клочками волос; но глаза, поймавшие ее взгляд, были живыми и проницательными.

— Выключи это, Бетси, — проскрипела старуха. — Транжиришь, всегда все транжиришь!

Бетси подмигнула Карен.

— Ну же, миссис Феррис, как молодая дама сможет посмотреть на ваше барахло в темноте?

Миссис Феррис ворча признала правоту суждения. Ее высохшие руки зашевелились на коленях, что-то отыскивая.

Мигая от света, в общем довольно слабого, но ослепляющего после мрака, который царил до него, Карен боялась отойти от порога. Комната была настолько забита мебелью, что едва ли хватило бы места, чтобы пройти между маленькими столиками и стульями с выпирающей обивкой, диванчиками на конском волосе, книжными шкафами, бюро и письменными столами. И со всего свисали ткани. Мятые шелка и порванный лен висели на стульях, обрывки вышивок и кружев, черных от грязи, кучами лежали на столах и подставках для ног.

Сердце Карен ушло в пятки. Это действительно было барахло. Как она сможет уйти отсюда, не купив что-нибудь, и что она потом будет делать с этими бесполезными вещами?

Миссис Феррис подняла руки. С ее искривленных пальцев свисало легкое, как паутинка, кремовое кружево.

— Моя фата, — проскрипела она. — Валансьенские кружева. Стоят целого состояния. Сколько дадите?

Сделка заняла несколько часов. Сначала старая дама торговалась за каждую вещь и рассказывала о каждой тряпке бесконечные истории. Эти истории — одни из них трагические, другие трогательные, а иные откровенно клеветнические — увлекли бы Карен, если бы она знала хоть кого-то из людей, о которых шла речь, и если бы не было так жарко. Она не могла понять, была ли миссис Феррис слишком скупой, чтобы включить кондиционер, или настолько старой, что тепло было ей нужно, чтобы ее тело могло продолжать функционировать. Она-то не потела, но на лбу Карен показались бусинки пота, а блузка прилипла к телу. Время шло, и Карен готова была заплатить любую цену, лишь бы уйти, но кивки и подмигивания экономки подтвердили ее подозрения, что миссис Феррис получает удовольствие от общества и от процесса торговли.

В конце концов, старуха стала уставать и, блуждая в прошлом, начала обращаться к Карен «Сюзи». ("Это ее дочь, — прошептала экономка. — Просто отвечайте ей: «Да, мама».) Когда Карен предложила не глядя одинаковую цену за последние несколько коробок, она устало кивнула.

Однако старуха оживилась, когда Карен протянула ей деньги — миссис МакДугал предупредила ее заранее, что от нее будут ждать наличных, — и нацарапала свое имя на приготовленной квитанции. Карен пришлось вызвать такси, чтобы унести свою добычу, и, когда она уходила из комнаты, миссис Феррис, хихикая про себя, считала банкноты и серебро, быстро, словно кассир в банке.

Когда Карен вместе с Бетси стояла на пороге дома, поджидая такси, экономка сказала:

— Вы здорово подбодрили старушку. Она припрячет эти деньги до того, как я вернусь к ней в комнату; Бог знает, сколько денег она распихала по углам, под обивку на стульях и под подушки. И она целыми днями будет говорить о том, как ловко она умеет торговаться.

— Надеюсь, я не обманула ее.

— Боже мой, милочка, все это барахло гнило на чердаке лет тридцать или того больше. Я рада, что его забрали из дома.

— А ее дети не обидятся на нее за то, что она продала фамильные ценности? Я имела в виду эту фату...

— Но это же ее фата, милочка, разве не так? Мне кажется, она имеет право сделать с ней что хочет. Вся ее семья — это дочка и внучка. И они ради нее и пальцем не пошевелят; кто-нибудь из них приходит примерно раз в месяц, и, когда они видят, что она еще жива и брыкается, у них до того разочарованный вид, что это прямо неприлично. Вот ваше такси, милочка.

Таксист добродушно помог Карен донести до двери картонки, которые сыпались у нее из рук, и затем уехал, два луча от фар его машины разрезали темноту, сгущавшуюся на улице. Александр подбежал к двери, и Карен стала затаскивать коробки в дом. Ей очень хотелось рассмотреть свои покупки при достойном освещении. Одно из двух — или она совершила замечательную сделку, или понапрасну потратила семьдесят восемь долларов пятьдесят центов. Если последнее окажется правдой, она не будет испытывать угрызений совести: ей придется отрабатывать каждый пенни. Когда она втащила в дом последнюю коробку, собака бросилась к двери. Карен попыталась перехватить ее, но промахнулась; Александр пронесся по ступенькам и подбежал к воротам, яростно лая.

Слава всевышнему, ока закрыла ворота.

Она пошла за собакой. Пес перестал лаять, но что-то На той стороне привлекло его внимание.

Озерцо мрака, скопившееся там, куда не достигал свет фонарей, темнело на той стороне. Свет в окнах дома напротив не горел. Через минуту Александр повернулся и возвратился домой.

До этого Карен не вспоминала о разговоре с адвокатом. Ей не понравилось воспоминание о нем. Вряд ли агрессивность Александра что-то значила; он вполне мог облаять белку или тень. Тем не менее она быстро вернулась в дом и закрыла парадную дверь.

Александр обнюхивал картонки. Свое мнение он выразил оглушительным чиханием и отошел прочь, тряся головой.

Карен перетащила коробки в столовую. Она убрала все с длинного стола и покрыла столешницу толстым слоем газет, чтобы использовать его, как рабочий стол. Затем она начала разбирать свои покупки.

Сначала она склонялась к мнению Александра, и сердце ее упало. Семьдесят восемь долларов — небольшие деньги, подумала она, но с точки зрения того, у кого вообще нет денег, это слишком большая сумма, чтобы потратить ее на вещи, которые не принесут прибыли. От одного лишь прикосновения к тканям ей хотелось пойти помыть руки с мылом. Она напомнила себе, что вещи, которые она покупала у других приятельниц миссис Мак, были не такие хорошие, как у Рут, но и не такие плохие, как эти. От большинства платьев разило плесенью и сыростью. Некоторые из них явно убрали на хранение, не постирав. Она встряхнула платье из розового органди, все в пятнах спереди; оно выглядело так, как будто в него заворачивали ржавую сковородку.

Но среди хлама были и сокровища. Кружева были прекрасны, они варьировались от отдельных кусочков каймы или прошивок всего лишь в фут длиной до болвших кусков, достаточных, чтобы стать верхними юбками или вставками. Большинство кружев было из хлопка; они хорошо отстираются водой с мылом.

Она взяла столько кружев, сколько смогла ухватить руками, из тех, которые, согласно ее брошюрам, требовали «героических усилий», и отнесла их наверх. Наполнив тазик в ванной теплой водой и добавив мыла, она замочила их на всю ночь. Завтра она их тщательно прополощет и постирает опять, добавив немного обычного отбеливателя.