Мегрэ и Долговязая - Жорж Сименон

— Те, которые вор, убегая, оставил на месте.

— Я не видел ни инструментов, ни вора.

— Вы не пользовались своей машиной в ночь со вторника на среду?

— Не пользовался.

— А вы не знаете, кто-нибудь ею пользовался?

— С того времени мне не приходилось заходить в гараж.

— Когда вы поставили туда машину в прошлое воскресенье, там были царапины в заднем багажнике и на правом крыле?

— Я ничего там не заметил.

— Вы выходили из машины, когда катались с матерью?

Он ответил не сразу.

— Я задал вам вопрос.

— А я пытаюсь вспомнить.

— Кажется, это не трудно. Вы катались по дороге в Фонтенбло. Вы там выходили из машины?

— Да. Мы прошлись пешком по полям.

— Вы хотите сказать, по дороге, пролегающей среди полей?

— По дорожке среди лугов, справа от большой дороги.

— Вы могли бы отыскать эту дорожку?

— Думаю, что да.

— Она асфальтирована?

— Пожалуй, нет. Нет. Вряд ли.

— Где ваша жена, месье Серр? — И комиссар поднялся, не ожидая ответа. — Нам все же надо отыскать ее, не правда ли?

Глава 7,

в которой мы видим одну, потом двух женщин в зале ожидания и в которой одна из них делает знак Мегрэ не показывать вида, что они знакомы

Уже около пяти часов Мегрэ открыл дверь, ведущую из его кабинета в комнату инспекторов, и мигнул Жанвье. Немного погодя он снова поднялся, чтобы, несмотря на жару, закрыть окно — ему мешал шум, доносившийся с улицы.

Без десяти шесть он прошел в соседнюю комнату, держа в руках свой пиджак.

— Теперь твоя очередь, — сказал он, обращаясь к Жанвье.

Жанвье и его товарищи уже давно все поняли. Еще на улице Ла-Ферм, когда комиссар приказал Серру следовать за ним, Жанвье был почти уверен, что ему не скоро удастся уйти с набережной Орфевр. Его удивляло только то, что начальник так быстро принял решение, не ожидая, пока соберет все улики.

— Она в приемной, — проговорил он вполголоса. — Мать.

Мегрэ позвал инспектора Марльё, знающего стенографию.

— Задавать те же вопросы? — спросил Жанвье.

— Те же. И любые. Какие придут тебе в голову.

Мегрэ, видимо, решил взять зубного врача измором.

Они будут сменять друг друга, будут выходить, чтобы выпить чашку кофе или пива, немного размяться, Серру же передышки не будет.

Прежде всего Мегрэ пошел к переводчику, который наконец решился снять пиджак и галстук.

— Что она теперь пишет?

— Я перевел четыре последних письма. Вот, в предпоследнем, одно место вас, может быть, заинтересует.

«Решено, милая Гертруда. Я до сих пор сама не понимаю, как это могло произойти. Однако же прошлой ночью я не видела снов, а если и видела, то не помню какие».

— Она много пишет о своих снах!

— Да. О них много говорится в письмах. И она их разъясняет.

— Продолжайте.

«Ты часто задавала мне вопрос, чего мне не хватает в жизни, и я отвечала, что ты можешь быть спокойна: я счастлива. А на самом деле я пыталась сама себя в этом убедить.

Я честно делала все возможное в течение двух с половиной лет, чтобы поверить, что я здесь у себя дома и что Г. мой муж.

Видишь ли, в действительности я знала, что это неправда, что я всегда была здесь чужой, гораздо более чужой, чем в семейном пансионе, который ты знаешь и в котором мы провели столько славных часов.

Почему я вдруг решилась открыто признаться себе в этом? Помнишь, когда мы были маленькими, нам тогда нравилось сравнивать все, что мы видели — людей, улицы, животных, — с картинками в наших альбомах. Мы хотели бы, чтобы жизнь была похожа на то, что мы видим. Потом, позднее, когда мы стали посещать музеи, мы судили о жизни по тому, что видели на картинах.

Так было и здесь, хотя я уже догадывалась, что вижу не то, что есть, а то, что хочу увидеть. Но сегодня утром я вдруг поняла, каков этот дом в действительности, я стала смотреть на свою свекровь, я стала смотреть на Г. другими глазами, не строя иллюзий.

У меня их не было уже давно — я говорю об иллюзиях. Ты, конечно, меня понимаешь. У меня их уже не было, но я упрямо старалась сохранить их.

Теперь кончено. Я сразу решила уехать. Я еще не говорила никому. Старая дама об этом и не подозревает. Со мной она по-прежнему ласкова, улыбается мне, при условии, чтобы я делала все, что она захочет.

Это самая большая эгоистка из всех, кого я знаю».

— Эти слова подчеркнуты, — заметил переводчик. — Продолжать?

«Что до Г., то я думаю, не будет ли мой отъезд для него облегчением. Он с самого начала знает, что между нами нет ничего общего. Я никогда не могла привыкнуть к его коже, к его запаху. Ты теперь понимаешь, почему у нас нет общей спальни, а ведь это так удивляло тебя вначале?

Прошло два с половиной года, а у меня такое чувство, как будто я только вчера впервые встретила его на улице или в метро, и я вздрагиваю каждый раз, когда ему случается войти ко мне в спальню. К счастью, это бывает редко.

Между нами говоря, я думаю, что он приходит только потому, что хочет доставить мне удовольствие или считает это своим долгом.

Быть может, его мать велит ему это делать? Возможно. Я не знаю, как в таких случаях ведет себя твой муж, но что касается Г., то у него вид провинившегося ученика, которого в наказание за лень заставили переписать пять страниц. Ты меня понимаешь?

Я часто думала, таким ли он был и со своей первой женой? Очень возможно. Он, конечно, будет таким же с кем угодно. Видишь ли, для этих людей — я говорю о матери и сыне — весь мир заключается в них двоих, им больше никто не нужен.

Странно думать, что у этой старой дамы когда-то был муж. В доме о нем никогда не говорят. Кроме их самих, на свете для них существуют только те люди, чьи портреты висят на стенах, люди, которые умерли, но о которых говорят так, словно они в большей степени живые, чем все живые на земле.

Я не могу больше, Гертруда. Сейчас я поговорю с Г. Скажу ему, что мне необходимо подышать воздухом своей родины, и он поймет. Только вот не знаю, как он посмеет заговорить об этом со своею матерью…»

— Там еще много? — спросил Мегрэ.

— Семь страниц.

— Продолжайте переводить. Я к вам еще приду. Когда захотите есть или пить, позвоните в пивную «У дофины». Они вам принесут все, что вы закажете.

Из коридора он увидел, что в приемной с застекленной стенкой на одном из стульев, обитых зеленым бархатом, сидела мадам Серр. Она держалась прямо, сложив руки на коленях. Когда старуха заметила Мегрэ, она привстала, но Мегрэ прошел не задерживаясь.

— Улица Гей-Люссако, — сказал он шоферу. — Я покажу, где остановиться.

Большие деревья Люксембургского сада шумели под легким ветром, все стулья были заняты, мелькали светлые платья, в аллеях еще играли дети.

— Мэтр Орэн у себя? — спросил он консьержку.

— Вот уже больше месяца, как он, бедняжка, не выходит.

Как это Мегрэ вдруг вспомнил о нем? Вероятно, это был самый старый адвокат во всем Париже. Комиссар не знал, сколько ему лет, но на его памяти мэтр Орэн всегда был старым, почти немощным, что не мешало ему постоянно улыбаться и особенно весело, когда речь заходила о женщинах.

Он жил вместе со служанкой, почти такой же старой, как и он сам, в холостяцкой квартире, заваленной книгами и гравюрами, которые он коллекционировал: сюжеты большинства из этих гравюр были весьма игривыми.

Орэн сидел в кресле перед открытым окном; колени его, несмотря на жару, были укрыты одеялом.

— Ну, как дела, сынок? Каким ветром тебя сюда занесло? Я уже думал, что никто меня не помнит и все считают, что я давно уже на кладбище Пер-Лашез. Ну, так о чем же пойдет речь на этот раз?

Мегрэ немного покраснел, потому что и в самом деле редко бывал у адвоката бескорыстно.

— Я тут подумал, не знаете ли вы, случайно, некоего Серра, который, если не ошибаюсь, умер тридцать два или тридцать три года назад.

— Алэна Серра?

— Он был адвокатом.

— Значит, он самый.

— Что это был за человек?

— Я, вероятно, не имею права знать, почему ты о нем спрашиваешь?

— Из-за его сына.

— Никогда не видел этого мальчишку. Я знал, что он существует, но никогда его не встречал. Видите ли, Мегрэ, Алэн и я, мы принадлежали к веселой компании, для которой семья была отнюдь не главным в жизни. Нас всегда можно было встретить в клубе и за кулисами бульварных театров, и мы знали, как зовут по имени каждую танцовщицу. — Он добавил с игривой улыбкой: — Да и не только по имени!

— Вы не были знакомы с его женой?

— Должно быть, меня с ней знакомили. Она, кажется, жила где-то в Нейи? В течение нескольких лет мы совсем потеряли Алэна из виду. Он был не первым, с кем это случалось. Иные не успеют жениться, как уже сразу начинают смотреть на нас свысока. Я уж и не рассчитывал, что увижусь с ним. Потом, много времени спустя…