Внимание - дети! - Анатолий Маркович Маркуша

Говорить при детях можно, я уверен, решительно обо всем: о высоком и низком, о чистом и грязном, о прекрасном и отвратительном, только не забывая, что наш взрослый опыт куда объемнее их детского опыта и то, что для нас очевидно, вовсе не так понятно им.

Короче говоря: не темы бывают неподходящими, а трактовка этих самых тем. То, что взрослому само собой ясно, ребенок может истолковать превратно. И наша забота — не допускать «кривых» толкований.

Постараюсь пояснить эту мысль примером.

Андрей Иванович пришел домой в отвратительном настроении. И было с чего: порядочному человеку нелегко и непросто сталкиваться с тем, что принято называть теневыми сторонами жизни. Пришел Андрей Иванович домой и чуть не с порога принялся рассказывать жене о чрезвычайном происшествии, потрясшем их отдел.

Некто Осипов, считавшийся до той поры нормальным, скромным сотрудником, вдруг открылся для своих сослуживцев с совершенно неожиданной стороны: он оказался автором гнусного анонимного письма, поносившего достойную женщину; был случайно разоблачен, схвачен, как говорят, с поличным…

Рассказ Андрея Ивановича был полон подробностей, звучал эмоционально, а местами даже патетически:

— И такой подлец жил среди нас! Это же уму непостижимо! Ужас какой-то!..

Супруга Андрея Ивановича воспринимала повествование мужа тоже не безразлично…

Все бы ничего, если б при этом не присутствовал их восьмилетний сын Вовка. Он слушал родительские речи и понимал их совсем не так, как мама или папа. В неокрепшем еще Вовкином мозгу постепенно складывалась его собственная схема: письмо без подписи — анонимное письмо. В таком письме можно написать все, что угодно, любые (!!!) слова.

Если, пересылая письмо адресату, ты не попадешься, все будут долго гадать, кто написал это письмо. Могут угадать, а могут и не угадать…

И получалось — анонимное письмо своего рода увлекательная, азартная игра. А всякая игра для мальчишки восьми лет желанна.

Не мудрствуя лукаво, не придав никакого значения взрослым оценкам происшествия, Вовка на другой же день написал на листе все самые невозможные слова, какие он только слышал, а случалось, замечал изображенными на стенках. Запечатал свое послание в конверт и подложил девочке Вале, которая, замечу кстати, очень ему, Вовке, нравилась. Настолько нравилась, что ребята даже дразнили их «жених и невеста»…

И был Вовка разоблачен. И выведен к позорному столбу. Был совершенно справедливо руган.

Спрашивается: а кто все-таки виноват в этом происшествии?

Услышь мальчонка дома все, что он слышал, но еще и четкую, рассчитанную на его уровень знания жизни, оценку: анонимное сочинительство — сочинительство позорное. Это — оружие трусов и негодяев! Никогда бы в жизни ему и в голову не пришло написать такое письмо. Все мальчишки хотят быть героями, а не подлецами.

Выходит, виноваты родители?

В той мере, в какой они не сумели оценить возможностей своего восьмилетнего отпрыска, не предугадали последствий, — виноваты, но только в этом, а не в том, что вели разговор при ребенке.

Не сомневаюсь, что и в вашем арсенале найдутся аналогичные примеры, которые лишний раз подтвердят: говорить при детях можно обо всем, если помнишь: они нас слышат.

Мы очень охотно рассуждаем о шансах киевского «Динамо» в новом сезоне, готовы ночи напролет толковать об инопланетных пришельцах, обсуждаем каждый новый слух о чудесах Бермудского треугольника и часто избегаем разговоров о собственных детях…

Замечали?

Мы готовы похвалиться музыкальными успехами дочки, районным рекордом сына, можем поставить себе в заслугу академические успехи наших ребят и очень-очень неохотно делимся опытом воспитания. Вроде бы стесняемся этой темы.

Не потому ли это происходит, что нередко чувствуем себя виноватыми перед детьми, и прежде всего в том, что уделяем им мало внимания, перекладывая всю заботу на детский сад, на школу?

Примеров откровенного разговора между родителями о том, что мы делаем для детей как надо, а в чем ошибаемся и почему, я знаю, к сожалению, очень немного.

Николай Николаевич Фрязев, директор небольшой школы в железнодорожном поселке, беспокойный, постоянно озабоченный ребячьими делами человек, — мой добрый приятель. Как-то он позвонил мне и тоном, не допускающим возражений, сообщил, что я должен быть в поселке, где нам предстоит присутствовать на собрании в депо…

— На каком собрании? — не понял я. — Что там надо будет делать?

Николай Николаевич повторил только время, в которое он меня ждет, и распрощался.

Была пора золотой осени, робкой, в серебристых паутинках, дрожащих под ветром, с тем едва ощутимым чувством тоски, приходящим прозрачным, еще солнечным, но неверным сентябрем…

В предписанный Фрязевым час я приехал в поселок и очутился в комнате отдыха локомотивщиков.

В просторном уютном помещении было полно незнакомых мне людей. Собралось тут человек сто пятьдесят, а может, и все двести.

Судя по едва заметным признакам, собрание тянулось уже долго. Наше появление прошло незамеченным, пока председатель собрания не объявил:

— А теперь — слово директору поселковой средней школы Николаю Николаевичу Фрязеву, и на этом закончим, товарищи.

В зале раздался шумок. Правда, я не успел оценить какой — недовольный, нетерпеливый, настороженный, но во всяком случае — за это могу поручиться — шумок был не радостно-приветственный.

Николай Николаевич поднялся со своего места и заговорил умышленно тихо, заставляя прислушиваться к его словам:

— Займу пять — семь минут. Хочу вам прочитать ученическое сочинение, написанное на прошлой неделе. Тема: «Лучший день минувшего лета».

Признаюсь, я ничего не понял: для чего читать школьное сочинение этим усталым людям, почему это делать на их рабочем, а, скажем, не на родительском собрании?..

— Значит, читаю, — сказал Фрязев и начал читать: — «Какого числа был у меня самый лучший день, я не запомнил. Или забыл. Но это, я так думаю, не очень важно — все равно день уже прошел…

Вообще-то отец мне всегда обещает: вот будет время, пойдем рыбу ловить. А то, говорит, можно в лес. Но потом его вызывают в депо. Он кого-то там подменяет. А я сижу и жду. Или еще, бывает, приходят люди. Ну, не гости, а так. У них разговор. Тогда он опять не может. И когда выпивает, не может. Если еще играет в карты или стучит в домино, то тоже не идет.

Когда отец ругает маму, он и на меня злится. Не разговаривает со мной и в это время и еще потом.

А когда он „в себе“, сразу обещает: „Пойдем, пойдем!“

Один раз мама ему сказала: „Обещанного три года ждут. Три, а не десять!“ Это потому она сказала, что мне как раз десять.

Но в тот день он пришел трезвый…»

Здесь я взглянул в