Ведьма с Портобелло - Пауло Коэльо

Если я сегодня говорю о ней в настоящем времени, то это оттого, что для нашего странствующего народа времени вообще не существует, а есть только простран­ство. Мы пришли издалека: кто говорит – из Индии, кто уверяет, будто корни наши – в Египте, но так или иначе тащим прошлое за собой, словно случилось оно только что. А гонения еще продолжаются.

Девушка хочет мне понравиться, показывает, что знает нашу культуру, да только это не имеет никакого значения – важно лишь знать наши обычаи.

– В городе мне сказали, что вы – «цыганский ба­рон», глава рода. Прежде чем прийти сюда, я много чи­тала о нашей истории…

– Пожалуйста, не надо говорить «нашей». Это – моя история, моя и моей жены, моих детей и внуков, моего племени. А вы – другая. В вас никогда не швы­ряли камнями на улицах, как в меня, пятилетнего маль­чишку.

– Но, мне кажется, сейчас многое изменилось к луч­шему…

– Все всегда меняется к лучшему, чтобы потом из­мениться к худшему.

Однако она продолжает улыбаться. И заказывает себе виски, а наши женщины никогда так не делают.

Если бы она зашла сюда выпить или с кем-нибудь познакомиться, то я бы отнесся к ней как к клиентке. Я научился быть внимательным, учтивым, элегантным, потому что этого требует мое ремесло. Когда посети­тели хотят побольше узнать о цыганах, я рассказываю им кое-какие занимательные истории, предупреждаю, что скоро начнут играть музыканты, сообщаю две-три подробности нашего уклада и быта, и они уходят с пол­нейшим ощущением того, что теперь про цыган им из­вестно решительно все.

Но эта девушка – не туристка; она уверяет, что та­кая же, как мы.

Вот она снова протягивает мне официальную бума­гу – свидетельство о рождении. Я знаю, что государство убивает, грабит, лжет, но пока еще не рискует подделывать документы, а потому она и в самом деле – дочь Лилианы, ибо в бумаге черным по белому написано ее полное имя и место рождения. По телевизору однажды сказали, что Ге­ний Карпат, Отец Народа, Великий Вождь, тот самый, кто заставлял нас голодать, вывозя за границу все, что можно, тот самый, кто в своих дворцах ел на золоте, покуда народ умирал от истощения, так вот, этот самый человек на пару со своей женой, будь она проклята, приказывал своей охранке отбирать в сиротских приютах детей, из которых государство готовило наемных убийц.

Брали только мальчиков, девочек оставляли. Быть может, эта – одна из них.

Я снова гляжу в свидетельство, раздумывая, сооб­щить ли, где находится сейчас ее мать, или нет. Лилиана заслуживает встречи с этой юной интеллектуалкой, Ли­лиана заслуживает того, чтобы взглянуть на нее: я счи­таю, что она уже все получила сполна за то, что предала свой народ и опозорила родителей, отдавшись чужаку. Быть может, пора прекратить пытку, ибо ее дочь выжи­ла и, судя по всему, недурно устроилась в жизни – на­столько, что сумеет даже вытащить мать из нищеты.

Быть может, и мне перепадет что-нибудь за эти све­дения. А в будущем – и наше племя тоже получит ка­кие-нибудь блага, ибо живем мы в смутные времена, когда все уверяют, что Гений Карпат убит, и даже по­казывают пленку, на которой заснят его расстрел, но совершенно не исключено, что завтра он возьмет да воскреснет, и выяснится, что это все – инсценировка, а просто он хотел проверить, кто на самом деле ему пре­дан, а кто – готов предать.

Скоро придут музыканты, так что пора потолковать о деле.

– Я знаю, где находится эта женщина. И могу от­везти вас к ней.

Теперь я тоже говорил мягко и дружелюбно.

– Но, как мне кажется, эти сведения кое-чего стоят…

– Я готова заплатить, – ответила она, протягивая мне куда большую сумму, нежели я предполагал.

– Да этого и на такси не хватит.

– Получите столько же, когда я достигну цели.

Но я чувствую, что прозвучало это неуверенно. По­хоже, она слегка опасается дальнейшего развития собы­тий. Я сразу беру деньги, положенные на стойку.

– Завтра отвезу вас к Лилиане.

Руки у нее дрожат. Она просит еще порцию виски, но в этот миг в бар входит какой-то мужчина и она устрем­ляется к нему. Я понимаю, что знакомы они совсем не­давно – быть может, лишь со вчерашнего дня, – но разговаривают как старые друзья. В глазах у него – не­прикрытое желание. Она прекрасно сознает это, но раз­жигает его еще больше. Мужчина заказывает бутылку вина, они садятся за стол, и кажется, будто история с матерью предана забвению.

Но я хочу получить оставшуюся половину денег. И, подавая им вино, спрашиваю, в каком отеле она оста­новилась. Обещаю завтра в десять утра быть у нее.

Хирон Райан, журналист

Едва пригубив первый бокал вина, она сообщила – хотя я ни о чем, разумеется, не спрашивал, – что у нее есть друг, сотрудник Скотланд-Ярда. И, разумеется, это была ложь: просто она замети­ла выражение моих глаз и попыталась отдалить меня.

Тогда я ответил, что и у меня имеется возлюбленная. Стало быть, счет стал равным.

Через десять минут после того, как заиграла музыка, она поднялась. До этого разговаривали мы мало и толь­ко на самые общие темы – делились впечатлениями о Бухаресте, сетовали на ужасающие дороги. О моих ра­зысканиях не было сказано ни слова. Но стоило лишь ей встать, как передо мной – и всеми, кто в эту минуту находился в ресторане, – возникла богиня во всей сла­ве своей, жрица, заклинающая ангелов и бесов.

Глаза ее были закрыты, и Афина, словно не созна­вая, где она, кто она, чего ищет в мире, парила в воздухе, вызывая со дна лет прошлое, выявляя настоящее, открывая и провидя грядущее. В ее танце причудливо перемешивались чувственный накал и чистейшее цело­мудрие, разнузданность и откровение, гимн Богу и при­роде одновременно.

Посетители замерли над своими тарелками, глядя на этот танец. Теперь уже не она двигалась в такт музыке, а музыканты старались следовать ее движениям, и ресто­ранчик в подвале старинного дома на одной из улиц Си­биу превратился в египетский храм, где приверженцы культа Исиды отправляют свои таинства. Запах вина и жареного мяса сменился благовонием, вводившим всех нас в транс, и всем нам в тот миг довелось испытать, каково это – покинуть этот мир и войти в новое, не­ведомое измерение.

Гитары и труба смолкли, слышались только ритмичные звуки ударных. Афина продолжала танец – так, словно ее уже не было здесь, среди нас: на лбу проступила испарина, босые пятки с силой ударяли в деревянный пол. Какая-то женщина поднялась со своего места и бережно завязала косынку на шее танцовщицы – и вовремя, потому что ее блуза грозила вот-вот сползти с плеча, обнажив грудь. Но Афина словно и не заметила этого, ибо пребывала в иных сферах, пересекала границы тех миров, что почти сопри­касаются с нашим, но никогда не дают обнаружить себя.

Посетители начали хлопать в ладоши в такт музыке, и Афина, будто черпая энергию из этих ритмичных ру­коплесканий, ускорила движения, кружась и кружась, удерживая равновесие в пустоте, и словно бы выхваты­вая все, что мы, простые смертные, могли предложить верховному божеству.

И вдруг замерла на месте. И все остановились, вклю­чая музыкантов. Глаза ее были по-прежнему закрыты, но по щекам катились слезы. Воздев руки к небесам, она закричала:

– Когда умру, заройте меня в землю стоймя – я и так всю жизнь провела на коленях!

Все молчали. Афина открыла глаза, словно очнув­шись от глубокого сна, и, как ни в чем не бывало, на­правилась к столу. Снова заиграл оркестр, танцеваль­ную площадку заполнили несколько пар, но веселья не получилось – обстановка в ресторане изменилась разительно, и вскоре посетители один за другим начали расплачиваться и покидать заведение.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я, когда она отдышалась.

– Мне страшно. Я вдруг поняла, как можно попасть в то место, куда попадать не хочу.

– Хочешь, я провожу тебя?

Она качнула головой. Но все же спросила, в каком отеле я остановился. Я ответил.

За несколько следующих дней я завершил сбор ма­териалов для фильма, отправил в Бухарест перевод­чика вместе с арендованной машиной, а сам остался в Сибиу – ради того лишь, чтобы снова увидеть Афи­ну. Хотя я всегда руководствуюсь логикой и считаю, что любовь можно выстроить, а не только встретить, мне было понятно: если я больше ее не увижу, какая-то очень важная частица моей жизни навсегда сгинет в этом трансильванском захолустье. Я как мог сопро­тивлялся засасывающей монотонности: не раз ходил на автовокзал проверять расписание автобусов до Бухареста, потратил на телефонные разговоры с редакцией Би-би-си и с моей подругой куда больше, чем позволяло мое скромное жалованье. Объяснял, что материал еще не готов, что я должен задержаться здесь – может, на день, а может, и на неделю, – что с местными трудно иметь дело: они принимают слишком близко к сердцу, когда их милую Трансильванию пытаются представить отчизной кровавого монстра Дракулы. В конце концов мне удалось убедить продюсеров, и мне разрешили про­быть здесь, сколько будет нужно.