Взгляд висельника - Александр Варго

– Я тебе говорю, все будет нормально, – произнесла она хрипловатым голосом. – Да что бабушка? Бабушка уже давно – здесь помню, здесь не помню. Я б ее давно сдала в дом престарелых, да мать за нее вступается. В слезы: мол, лет через десять вы так же и меня сдадите. А я у нее спрашиваю: почему через десять? Мы вас можем и вместе, будете жить в одной комнатке. – Девушка засмеялась.

Саша едва не взвыл. Мерзавка! Мерзавка без совести. На весь салон автобуса она позволяет говорить себе подобные вещи о своих родных.

– Послушай, – прошипел Истомин, повернувшись к девушке, – не могла бы ты повежливее отзываться о своих родных?

– Марин? Погоди-ка, тут какой-то старый козел ко мне яйца подкатывает.

У Саши глаза полезли на лоб от такой наглости, будто взбалмошная девица ему врезала по тем самым яйцам.

– Тебе чего, дядя? – обратилась она к Александру и посмотрела на него так, словно он сел ей на хвост.

– Мне чего?! – взвился Истомин. – Ты всему автобусу уже рассказала, кого следующим сдашь в дом престарелых. У тебя совесть есть?!

– А тебе-то что? – девушка собиралась перейти в наступление, когда вмешалась кондукторша – женщина лет сорока в спортивном костюме.

– Будьте добры, – обратилась она к Истомину, – возле меня место освободилось, присядьте. – Она показала на места в голове автобуса.

Саша послушно встал и направился к креслам с табличкой «место кондуктора». И уже оттуда он услышал, как девица хвасталась подруге.

– Сбежал, старпер. А то бы я ему яйца-то на шею намотала.

Кондуктор помотала головой.

– Молодежь.

– Вот почему так? – снова завелся Истомин, но потом, поняв, что его истерика здесь никому не нужна, замолчал.

– Мы такими не были, – сказала кондукторша и пошла обилечивать вошедшего пассажира.

Людмила плохо помнила вчерашний вечер. Вроде бы отношения с дочерью наладились. По крайней мере, сдвиг к пониманию друг друга был сделан. Возможно, это только маленький шажок, но он сделан, и Люда не собиралась отступать.

Она взглянула на часы, висящие над комодом. Было без десяти одиннадцать. Люда привстала. Она не слышала, чтобы Влада выходила в школу. Хотя после вчерашней передозировки спиртного удивительно, что она вообще слышит. Надо завязывать, иначе она может потерять и дочь.

Людмила встала. С удивлением обнаружила, что ей хватило сил вчера раздеться. Она подхватила халат с велотренажера, служившего в последнее время вешалкой. Люда год не подходила к тренажеру и уже начала замечать жирок на боках и бедрах. В пятнадцать она бы отмахнулась от этого, в двадцать пять это было бы трагедией, но в тридцать четыре – это конец света. И если она не возобновит тренировки, то в отдельно взятой семье с отдельно взятым человеком апокалипсис произойдет намного раньше прогнозируемых дат.

Люда прошла на кухню. Удивительное было и здесь. Идеальная чистота была везде, даже посуда вымыта и поставлена на сушку. Такой чистоты не было в их квартире со дня ухода мужа. Людмила будто потеряла смысл жизни. Перестала убираться, посуду мыла редко, и то только потому, что редко ее пачкала. Только рюмка или бокал часто встречались с раковиной. Черт возьми! Она перестала кормить дочь! Но Владка – взрослая девочка – и так справлялась. Вот почему она от нее отвернулась! Нет никакой вины ее кобеля-отца. Ее бросила мать. Что случилось вчера? Мать вернулась? Очень хотелось в это верить. Люда не доверяла сама себе, но вчерашний шажок надо повторить. Может, завтрак? Да, но для этого надо убедиться, что дочь дома. Люда развернулась, остановилась в дверях и вновь посмотрела на отполированные стол и тумбы. Что-то было в этом неестественное. Стерильное до отвращения. Осталось повесить ультрафиолетовую лампу и вымыть полы хлоркой. Люду даже передернуло. Взяв себя в руки, она включила милую улыбку и пошла в комнату дочери.

Она толкнула дверь и шагнула в спальню. Влада сидела за компьютером в какой-то странной позе, будто заигралась и задремала, откинувшись на спинку кресла. По экрану монитора бегали какие-то буквы на черном фоне. Люда боялась ступить дальше. Она будто попала в какую-то параллельную вселенную, где ее все пугало. Стерильная кухня, странная поза дочери… «Не умерла же она?» – вдруг пришла ей в голову совершенно бредовая мысль.

– Влада? – шепотом позвала Людмила. – Доча, ты спишь?

Самый глупый вопрос, который можно было задать. Будто человек мог проснуться и сказать: «Да, я сплю». Ответом на глупый вопрос было молчание. То есть Владислава спала. Все-таки что-то странное было в ее позе. Ее бы уложить в кровать.

«Была бы ты хорошей матерью, не напилась бы вчера, а зашла сюда, выключила бы этот гребаный компьютер и уложила своего ребенка спать. В ту позу, которая не показалась бы тебе странной».

Правильные слова второго совестливого «я» причиняли боль. Люда утвердилась в мысли, что вчера был выпит последний глоток спиртного. Все – завтрак, любовь к дочери и велотренажер. Людмила Хрулева, в девичестве Колпакова, вернулась, и теперь ее ничто не сможет заставить уйти.

Перед выходом она еще раз взглянула на дочь и замерла. Сердце начало биться с удвоенной силой. Влада сидела в той же позе, вот только рука, облаченная в перчатку, теперь свисала, едва не касаясь крестовины стула. Почему в перчатке? Почему она не проснулась, когда рука упала? Еще с десяток «почему» заставили Люду вернуться в комнату. Она шла медленно, будто находилась в темной комнате с рассыпанным по полу конструктором «Лего».

Она уже поняла, что на руке дочери не перчатка. На руке… Люда взяла Владу за плечо и медленно развернула девочку к себе лицом. Ноги едва удержали ее. Странная слабость разлилась по всему телу. Лицо дочери покрывала багровая «маска» точно такого же цвета, что и «перчатка». А из «маски» в районе левого глаза торчали два кольца ножниц. Только теперь все встало на свои места. Влада мертва, а «маска» и «перчатка» – это запекшаяся кровь. Ноги Людмилы все-таки подкосились, и наступила темнота.

Почти на каждом уроке он чувствовал на себе взгляды. Но стоило Сергею повернуться, Женька Ефремова что-то рисовала, Стас делал самолетики, Артем шептался о чем-то с Ольгой Санниковой, Надя почти спала. Банда Женьки была занята делами, далекими от слежки за Истоминым. Сережка знал: они что-то замыслили. Но это «что-то» не начнется в школе. Они будут ждать его на том участке по пути домой, где люди появляются редко. Сережа и рад бы пойти другим путем, но его, к сожалению, не было.

На последнем уроке перешептывания и поглядывания в сторону Истомина стали более откровенными. И, как потом оказалось, не он один это заметил.

– Слушай, Серег. Тут эти что-то против тебя замыслили, – сказал Арсен, когда прозвенел звонок с урока.

– Я вижу, – ответил Истомин и начал собирать книги и тетради в сумку.

– Ну ты и встрял, братан.

– Ничего, разберемся.

– Ну, удачи тебе, – сказал Арсен и пошел к выходу.

– Спасибо, она мне сейчас не помешала бы, – сказал Сергей, когда Арсен вышел из кабинета.

– Думаешь, она тебе поможет?

Истомин дернулся и обернулся на голос. За последней партой в среднем ряду сидел мужчина в черном. Когда он вошел, Сережа не заметил. В таком состоянии он мало что видел и слышал.

– Неужели ты думаешь, что озверевшие подростки и есть твоя проблема?

Мужчина ждал ответа. Но Сергей не мог сообразить, какого именно, поэтому спросил первое, что пришло в голову:

– Кто вы?

– Я? Я твой спасательный круг. Подушка безопасности. – Мужчина сидел неподвижно, сцепленные руки лежали на краю парты, плечи расправлены. Вид учителя, отчитывающего ученика.

– Чего вы хотите?

– Я?

Этим своим «я» он начал раздражать Истомина. Будто в кабинете был кто-то кроме них.

– Я хочу помочь.

– Мне не нужна ничья помощь, – уж как-то неуверенно сказал Истомин. И мужчина, похоже, это заметил. Он впервые за их беседу улыбнулся. И Сережа заметил, как незнакомец вдруг стал похож на его отца.

– В этом возрасте всем нужна помощь, – произнес незнакомец, и его лицо вновь стало каменным.

– А я тебя заискался, Серега!

Истомин повернулся на вошедшего. Игорь Ильичев ел пирожок, крошки падали на вязаную безрукавку, потом те, что не застревали в шерсти, падали на пол. Сергей повернулся к незнакомцу, чтобы повторить, что ему не нужна помощь ни в этом возрасте, ни в каком другом, но человека в черном не было. Он будто исчез. Через дверь он выйти не мог – там стоял Ильич. В окно? Может быть, но третий этаж. Сережа подошел к окну и посмотрел вниз на вытоптанную до твердости асфальта клумбу. Нет. Даже если выпрыгнуть из окна, то потом только ползком, потому что со сломанными ногами далеко не уйдешь.

– Что ты там разглядываешь? – К нему подошел Игорь.

– Ты мужика не видел? – спросил Серега.

– Вообще или…

– Забудь.

– Какого мужика?

– Я говорю: забудь, – сказал Истомин и, подхватив с парты сумку, пошел к двери.