Гамбит - Татьяна Богатырева

И костер, значит, для чаровника? Вот же щучье отродье!

– Пошли отсюда, а? – шепнул Томасу.

Тот пожал плечами:

– Да чего ты, не бойся, – и пошел к мудрому.

Односельчане неспешно, каждый в свой черед, творили перед камнем святой знак и отпивали Асгейровой водицы. Вон и отец прошел, и мельник, и мама, и кузнец. Потом Томас, а после него и Сакс. Сглотнул питье, горло сдавило от гадкого вкуса, собрался отойти, как заметил, что с Томасом что-то неладно. Приятель застыл на месте, смотрел на мудрого и не моргал.

Сакс его дернул за плечо – Томас не шевельнулся. Да что за Ллировы мороки? Оглянулся на отца, хотел его спросить и наткнулся на бессмысленный взгляд кузнеца: тот замер, словно и дышать забыл. Сакс чуть было не заорал в голос: что ж вы, щучье отродье, сделали?! Лишь помня о том, что вышло в городе, удержался.

Мудрый тем временем внимательно оглядел кузнеца и Томаса, обернулся к лучам, кивнул им. А потом – к сельчанам, и негромко так заговорил. О темном Ллире, отце проклятых колдунов, о бестолковцах, которые проклятие принимают за благо, о подлых чароплетах и чистоте Асгейрова пламени, тех чароплетов от проклятия избавляющем. Договорил (деревенские слушали с почтением и недоумением), сделал рукой хитрый знак и велел кузнецу, указав на костер:

– Иди. – И Томасу тоже: – Иди.

Дунк вдруг шагнул вперед. Отец попытался ухватить его за рубаху, тот отмахнулся не глядя, чуть отцу глаз не выбил – рука-то у кузнеца тяжелая. И Томас за ним, прямиком к костру пошел! Оба влезли на сложенные поленья и там остановились. Мудрый благостно улыбнулся.

– Светлый Асгейр да очистит…

Тоненько завыла толстуха Гвенда. Отец нахмурился, шагнул вперед.

– Не дело это, – сказал он. – Я Дунка с малолетства знаю. И парень его с моим не разлей вода. Не колдуны они вовсе, напутал ты, мудрый. Никто от них зла не видел. Не дадим нашего кузнеца жечь!

А мудрый снова улыбнулся, показав по-волчьему желтые зубы, и махнул рукой с зажатым в ней золотым солнцем. Костер занялся, бабы заполошно завопили – а Сакс одновременно с отцом рванулся через огонь, к Томасу.

Дальше Сакс плохо понимал. Перед глазами было красное и пахло кровью, в ушах билась кровь, кто-то верещал, как подбитый заяц, воняло паленым мясом, под ноги все попадалось мягкое и мокрое… А потом его тряхнули за плечи. Отец. Новая рубаха в крови и саже, на щеке порез. И улыбка – оскал.

– Беги собираться, – сказал отец пьяным и счастливым голосом. – Матери помоги. Что унесем, то и наше.

И заорал на всю площадь:

– Все собирайтесь, уходим мы!

Никто не возразил. Селяне, не глядя друг на друга, разбежались по домам и за скотиной на деревенский выпас. Один старик Фианн задержался, подобрал с земли затоптанный красно-желтый лоскут, бросил в исходящий жирным дымом костер. Сморщился, словно собирался заплакать, сгорбился – и тут его утащила внучка.

Томас и кузнец так и ждали за солнечным камнем, куда их вытолкнул Сакс. Оттуда их и забрал, потащил за руки к дому, что твоих баранов. Клятые рыбники, что ж они с людьми-то делают?! Кузнец-то ни слова против Асгейра никогда не сказал, почитал мудрых и отдавал им положенную долю.

Собирались быстро, да не так быстро, как надо бы. Пока помог плачущей тетке Гвенде увязать узлы и попрятать кузнечный инструмент в погреб, потом маме – узлы собрать, на лошадь навьючить. Сам отец пригнал оставшихся после ярмарки лошадей и жеребят, роздал односельчанам – не бросать же. А Саксу пришлось бежать за коровой, дурная скотина почуяла неладное и едва не удрала в овраг. Только когда солнце покатилось к лесу, он вернулся на площадь, принес отцу узел и свой на плечо повесил, рядом с луком и колчаном. Народ уже собрался – кто с козами, кто с коровами или курами, – тревожно шелестели голоса.

Отец забрался на солнечный камень, оттуда оглядывал односельчан и что-то говорил Гвенде, держащей за руку мужа: кузнец так и не опомнился. Оделся отец в старую куртку с железными полосами, взял короткий меч, лук и повесил на грудь шерифскую бляху. Два десятка лет ее не надевал, мол, какой на дюжину дворов шериф-то? А рядом с отцом, у камня, мялась девчушка, мелкая и худая, в штопаном плаще. Как Сакс подбежал, обернулась к нему, откинула капюшон…

Сакс не понял, обрадовался он, что пришла, – или испугался, что снова влипла. Уж очень она была встревоженная и хмурая. Когда за ней принц охотился, и то веселее глядела.

Увидев Сакса, отец поднял руку.

– Надо торопиться! Сюда идет отряд, – громко сказал он. Селяне притихли, кто-то из женщин всхлипнул. – Стража принца. Упустили щучьего сына, он теперь ведет солдат. Сулили девке золотой, чтоб провела лесом. Все собрались? – Нахмурился, глянул на клонящееся к закату солнце. – Мы с сыном, Пирс с младшими и Мэт с племянником идем в Кроу, к повстанцам. Дунк с Томасом – с нами. Остальные отведут женщин с детьми в Ротенбит. По дороге нельзя, потому все через лес, и не толпой, а порознь, чтоб не выследили. Мэт, залей костер – и пора! Стража вот-вот будет здесь!

Послышались всхлипы пополам с руганью. Окончательно перепуганные селяне устремились к лесу, отец – прощаться с мамой, а Сакс – к Лиле. Она так и стояла рядом с камнем, смотрела на плещущего из ведра на костер Мэта и хмуро теребила висящую на груди деревяшку… нет, не деревяшку – его рябиновый месяц. Подняла глаза на Сакса, жалобные и растерянные, шепнула:

– Там… там люди?

– Они Томаса с отцом хотели сжечь. И тебя бы сожгли, если бы поймали. Не люди.

Лиле тяжело сглотнула, взяла его за руку.

– Ты уходи, – сказала, глядя в землю. – А то стемнеет скоро – как ночью по лесу?

– Пойдем вместе. Не стоит тебе одной, опасно.

– Нет, я к озеру, – помотала головой она. – Пора мне.

Поднялась на цыпочки, быстро-быстро коснулась щеки губами. Развернулась и побежала к лесу.

Стало сразу и хорошо, и горько, и страшно. Вдруг с ней что случится? Или просто больше не придет? Оглянулся на мать с отцом. Отец обнимал мать, а она плакала. Последние остались, Гвенда, и та уже была у самого леса, тянула за собой корову.

– Ну чего ты, мам… – Сакс погладил ее по плечу.

– Береги себя, Даро. – Мама подняла красные глаза. – И отца береги. Обещай!

Сакс кивнул. А отец поцеловал мать в лоб, шепнул что-то на ухо, что мать улыбнулась, подсадил в седло и хлопнул лошадь по крупу. Мать поехала, не оглядываясь, а отец обнял Сакса.

– Тянучку не потеряй, сынок. Встретимся в Кроу.

И скорым охотничьим шагом пошел к лесу. Сакс остался наедине с привязанной у родной калитки Тянучкой. Похлопав ее по морде, отвязал, вскочил в седло… и вместо леса направил к оврагу. Была там одна тропка, где можно провести лошадь в поводу, а не объезжать полмили. Привязав Тянучку на той стороне, вернулся налегке, только с луком и ножом. Вдоль рябинника побежал туда, где овраг совсем близко подходил к деревне – меньше чем на перестрел, они с Томасом не раз спорили, добьет Саксов лук до солнечного камня или нет. Добивал, и до Мэтова дома тоже. Забрался на древний дуб, один из тех, что дали название деревне, и прислушался. Показалось, конский топот? Точно. Успел.