Дневник ангела - Роман Шебалин

- Наверно, уже поздно.

- Ты о чем? Да, наверное. Ты не замерзла?

- Немножко.

- Вот накинь-ка; хорошо, что я такой мерзляк, всегда с собой какой-нибудь шарф. Пойдем к метро...

- Ага.

- ..."Университет"?

Она почему-то обрадовалась.

- Пойдем.

...Они шли через мост. Через настоящий, древний, построенный ещё в начале века, железнодорожный мост. С грозными башнями, на которых значилось: "1905", "1907".

Ударил колокол.

- Представляешь, вот по этому мосту ходил Андрей Белый, может быть, даже слышал этот самый колокол. Что с тобой?

- Красиво. Туман...

- Да. Спустимся?

- Давай.

- Погоди, постой; поезд идет.

- Пойдем.

- Ты что, испугалась, не бойся.

- Обними меня.

Они стояли, прижавшись друг к друга, а под ними дрожали, ходили ходуном, стальные конструкции моста, мост словно раскачивался, готовый сорваться вниз - с ними, с вагонами товарняка, с какими-то случайными прохожими, торопящимися миновать грохочущий мост, с туманом над пешеходными дорожками вдоль берега реки, с колокольным звоном, с криками чаек над водой...

Поезд пронесся мимо.

- Я всегда почему-то любил этот железнодорожный запах. Прыгнем вниз?

- Да. Ты ведь никогда меня не отпустишь?

- Вот просто так, "да" - и все?

- Я люблю тебя.

*

- И как?

- И никак.

Мы постояли так ещё минут десять, а потом пошли к Воробьевым горам, туда, вниз, в туман.

Там горели фонари и пахло прелыми листьями.

- Зачем ты мне это все рассказываешь?

- Ну, так, не знаю, а что?

- Ты издеваешься, да? Если я кукла...

- Не понимаю.

- Все ты понимаешь...

- Что?

- Все ты понимаешь.

Эти куклы все чем-то похожи; чем?

Спас меня от разговора о понимании телефонный звонок. Звонила Машенька. Ее родители уехали с ночевкой к родственникам в деревню, и она приглашала меня к себе.

- Я звонила полчаса назад, никто не подходил.

- Я не слышал. Как там у вас - воду включили?

- Да; вчера.

- О'кей, плескаться, значит, будем у тебя, вместе. Сейчас, только чай попью - и выезжаю.

- А чай пить обязательно?

- Еще бы. Я быстро. Целую, до встречи.

Вернулся в комнату, к кукле. Кукла сидела на подоконнике, мрачная, поджав губы, она рассматривала узор на ковре.

- Ну, и что было дальше?

- Когда?

- Вы спустились с моста и пошли к Воробьевым...

- Я сейчас уезжаю, к Машеньке, я потом ещё доpасскажу.

- Нельзя мне такие истоpии pассказыавать. Непpилично это.

- Так я поехал?

Эту фразу глупая кукла, кажется, пропустила мимо ушей.

*

/июль 1997г./

- Назови меня.

Она просила?

- Назови...

Нет, она молила, она - хотела, чтобы я назвал её тем самым ненавистным ей человеческим именем.

Но ведь куклы не меняются.

"Я ведь тебя полюбил, потому что ты не умеешь меняться! Что случилось?"

- Я устала.

Ты изменилась!

Я отшвырнул её от себя: будто она предала меня.

- Ты ревнуешь?

- Сейчас, разбежалась.

- Заткнись, дура, карлсон недорезанный.

- Почему ты кричишь?

- Ты дура.

- Ну и что?

- Я тебя выброшу обратно на помойку.

- Вы никогда не любили друг друга.

- Много ты знаешь о любви...

- А ты?

- Отстань, я устал.

- А ты в самом деле ненормальный. Ты же разговариваешь сам с собой. Это ведь себе ты говоришь: отстань.

Он пожал плечами и отвернулся.

- Ну любили вы "Битлз", ну тусовались на вашей "Стреле", ну читали Крапивина, слушали вместе "Би Джиз" и Кашина - и что? Неужели ты думаешь, что вас нечто связывало? Нечто настоящее... Другое дело - Вероника, она...

- Не смей лезть в мои мысли!

- Ты из своих мыслей сделал дышло, милый...

Набралась словечек.

- Заткнись

- Как угодно, кстати, а где твое чувство юмора?

Мы - дети pеки, ангел и единоpог. Войны больше нет, остались только мы; и мы смотpим дpуг на дpуга без сожаления, без состpадания, без стpаха и тоски: ангел и единоpог - вечный сон снов. Зачем я ей рассказал свои сны? Почему? Теперь, когда уже, кажется, все равно, теперь - можно себе позволить: анализировать.

- Секс? Секс везде одинаков, любовь - разная.

- А Вероника?

- Не смей! Заткнись! Ты ничего о ней не знаешь!

- Где уж мне...

- Ты дура.

- Созданная на радость людям...

- Я ненавижу эту "радость людям"!

- А Вероника?

- Заткнешься или нет?!

- А, ты разозлился, значит, в тебе просыпается нечто человеческое.

- Заткнись, она никогда бы не позволила бы себе...

- Ты урод, писатель. Ты вспоминаешь о девушке, которую, может, как раз в это время кто-то, кто, несомненно, лучше тебя...

- Ну?

Итак, мне было уже все равно. Я знал: кукла несомненно сможет сделать мне больно, наговорив кучу всевозможнейших пошлостей, я картинно пообижаюсь, но потом - прощу её. Мне некого больше прощать? А ведь она права. Мне должно быть больно. Я хочу, чтобы мне было больно. Словно все равно - как, какой мыслью, каким чувством - вернуться в то невыносимо бездарное прошлое, которое не сделал будущим - сам...

- Ну, давай, кукла, выкладывай, чего уж там.

- Прости. Прости меня...

Она разрыдалась.

...Я целовал это глупое, дурацкое создание, чувствуя, как наши тела перестают уже быть телами, каким-то страшным, тайным инстинктом я понял: мы пиявки!

Мы впивались друг в друга, мы сливались, срастались до боли, до остервенения, до тупого безразличия к собственной словно мертвой уже плоти...

На какой-то миг я пеpестал чувствовать и себя, и ее...

Почему?

В детстве однажды поспорил, что смогу продержаться в воде долго, очень долго. Очнулся, когда меня, еле живого, извлекли из воды. "Я спал?" Мне влепили затрещину. "Еще раз так сделаешь - убью." "А чего?" "Дурак, отвечай потом за тебя." Но я ничего не понял. Не было ни головокружения, ни разноцветных пятен в глазах. Только почудилось, что - камень, что не умею дышать, что теперь никогда не умру. Но я все же испугался. Неясный смешной страх пришел где-то на третьей минуте пробуждения. Я ещё не понимал, что выжил, что меня спасли. Но по мере того, как я осознавал это свое спасение, мое сознание все более и более поглощал страх.

Сколько мне тогда было? Лет двенадцать, не больше. Дача, какая-то изрядно взрослая компания. "Что со мной было?.." Я словно спал.

- Что со мной было?

Я перевернулся на спину. Надо мной покачивался пластмассовый корабль без парусов. Над кораблем - потолок... и этот белый потолок "становился ближе". Я закрыл глаза. Из тьмы рождается белое; на глазах, не видящих свет, - бельмы, они слепые. Значит, слепота. Это как зеркало, как две стороны зеркала: тьма и свет. Если я слеп и вижу тьму, то мои глаза белы, а если нет, то я не вижу тьму...

"Какая путаница, глупость громоздится на глупость. Глупость на глупость... О чем я только думаю?.. Неужели я верю во всю эту алхимию?"

Что случилось со мной?

Кукла все ещё держала меня за руку.

- Это ты, кукла, да? Скажи, это все ты?

- А что случилось?

"Сквозняк на полу меня продует: заболею."

Я встал, отстранив её потянувшуюся было за мной руку; хотелось пить.

"Мы дети реки, мы дети реки..."

"Пепси" не нашлось, взял молоко, подогрел его в микроволновке. Вернулся в комнату с горячим стаканом. Кукла все ещё лежала на полу.

- Ну что ты?

Сказал я нарочно хриплым голосом, такой голос не знает интонаций, но звучит достаточно участливо. Мне очень захотелось именно сейчас поговорить с ней о чем-то добром, рассказать ей что-то такое, что не мог рассказать раньше, может быть, даже - попросить у неё прощения, может, исповедаться ей... объяснить, доказать...

- Да что такое с тобой?

Она молчала.

- Да что со всеми вами происходит?.. Хочешь молока?

- Ты теперь возненавидишь меня.

Почему?

Я отхлебнул молока. Я поставил стакан с молоком на стол и опустился рядом с ней на пол.

Но она с силой оттолкнула меня. Я попытался ухватиться за край стола, коврик под моими ногами заскользил по полировке, и я:

- Дура! я молоко пролил!

Я вскочил.

Она это нарочно все так подстроила. Так не должно быть, я не желаю производить алхимические опыты с вещью, с невнятным предметом, ты... ты...

Я в ужасе отпрянул к двери. Я знал теперь: кто-то воссоздал нас так, в белом. Кто-то в белом убил себя, чтобы сохpанить pавновесие... тьмы и света... Предметы, понятие, символы разом слились в моем сознании и я перестал различать их.

"Но это ведь был не я! Я так не хотел, я не мог так сделать! Не может быть pавновесия, когда за чеpным и белым - кpасный!"

Это ты, чудовище... Это я.

Это все я. И ты, и она, и все вещи, весь этот мир спокойствия - это я! И во мне нет - ни её, ни тебя! Вас нет, и не было никогда, понимаешь, дуpа?!

Она покорно лежала в луже молока и улыбалась.

Глава 10.

"Х...В...".

/август 1997г./

Я ничего не понял.

...Она видела ангелов в программе "Вести", она резала яблоки тонким ножом, раскладывала дольки на овальном блюдце.

Она отражалась в экране.

Зачем я помню все твои сны?

Теперь уже не придет никто. Ты ждал; она выключила телевизор. Не бойся. Ничего не бойся.