И.о. Бабы-яги - Никитина Анастасия

— На здоровье, — кивнула я, усилием воли оторвав взгляд от троицы под яблоней.

— А завтра тебе никакая помощь не потребуется? — с легкой хитринкой в глазах поинтересовался воин.

— А вам так сырники полюбились? — невольно усмехнулась я.

— И сырники, и обхождение ласковое, — не стал юлить он.

— Вы еще траву недокосили. Да и частокол на той стороне кривоват, — прищурилась я.

— Все поправим, хозяюшка, — просиял он.

— Только не с самого утра, — поспешно уточнила я, представив, как просыпаюсь в пять утра от стука молотков и гомона тридцати работничков. — К полудню приходите.

— Как скажешь, хозяюшка, — поклонился витязь и отошел.

Я бросила последний взгляд на уничтожающую сырники троицу и, прошептав волшебные слова, свернула скатерть-самобранку. В избе царили тишина и прохлада. Прикрыв поплотнее дверь и задернув шторку, я сбросила с плеч осточертевшую волшебную шаль и с наслаждением распрямилась. Живот тут же протестующе забурчал, напоминая, что и мне было бы неплохо поесть.

Ничего более подходящего, чем сырники, которыми, казалось, пропахла вся поляна Бабы-яги, мне в голову не пришло, и я снова разложила скатерку. С минуту полюбовавшись на пятна и дырки, я сплюнула и встала. «Нет уж! Пенициллин мне без надобности». Собрав скатерть и закинув по дороге нос Яги на полочку у маленького зеркальца, я вернулась в прихожую и занялась стиркой.

Отполаскивать волшебный артефакт пришлось долго и упорно, но я справилась. Сперва вода была просто грязной, затем белесой, как известковый раствор. Но, изведя полбадейки, я все-таки добилась мало-мальски удовлетворительного результата. И, похоже, исчерпала остатки сил: аппетит пропал напрочь, зато разболелась спина. Решив, что прекрасно обойдусь без ужина, я, постанывая, поплелась в комнату. Скатерть отправилась сушиться на веревку, куда крепилась шторка перед печкой, а я завалилась на лавку и, кое-как укрывшись пледом, отключилась едва не раньше, чем закрыла глаза.

Если я и надеялась поспать подольше, запугивая гостей и назначая четкое время чешуйным витязям, то сильно просчиталась. Глаза открылись сами собой, словно меня кто-то пнул, едва солнце выползло из-за горизонта. Я попыталась снова заснуть, но не тут-то было: сон не шел. Выругавшись, я сползла с лавки и, потирая ноющий от голода желудок, поплелась в прихожую умываться.

«И меня не миновала чаша сия, — подумала я, раскладывая на столе просохшую за ночь волшебную скатерку. — В смысле, миска».

Я прошептала волшебные слова и без особого энтузиазма уставилась на скудный ассортимент.

— Нет бы кусок голландского сыра произвести, — проворчала я себе под нос. — Но нет… Творог и сырники, сметана и молоко. Кефир и… А это что еще?!

Закусив губу, я уставилась на новую миску, раздвинувшую крынки с кефиром и ряженкой.

— Нет… Ну это уже ни в какие ворота!

— Ты чего разоралась с утра пораньше, — свесился с балки Васька.

— А ты посмотри, что наш пищеблок выродил! — проворчала я, ткнув пальцем в новую тарелку. — Сам заорешь.

— Мр-р-р, — заинтересовался кот. — Это твоя стирка, что ли, сработала? Скатерка отблагодарила? И чем порадовала?

— А вот этим, — скривилась я и гулко пристукнула по столу большой миской, доверху наполненной селедкой.

— Да ты еще это не видела, — фыркнул спрыгнувший с балки кот и лапой пододвинул в мою сторону круглую коробку из бересты.

— А что там? — с опаской уточнила я, не спеша открывать неплотно пригнанную крышку.

— Ничего рыбно-молочного, — тоном змея-искусителя ответил Васька.

— Да? — заинтересовалась я и все же открыла коробку.

На аккуратной подложке из травы лежали три колючих, словно минуту как с грядки, пупырчатых огурца.

Если бы не волшебная звукоизоляция избушки, мою ругань, наверное, услышали бы даже на Луне. А так только Васька, прижав уши, шмыгнул под печку.

— Ну, знаешь, — заявил он минут через пять, когда поток моего красноречия наконец иссяк. — Таких слов даже настоящая Яга не говорила, когда Черномор ей в подарок улей лесного меда приволок вместе с пчелами.

— Еще не то услышишь, если продолжишь шутки шутить, — огрызнулась я, слегка покраснев, и со вздохом принялась накладывать себе в тарелку теплые сырники.

Впрочем, такой уж сердитой я не была. Когда первый запал прошел, я сообразила, что если мне удалось внести в меню такие дополнения, то и другие возможны. Может быть, если я отстираю еще какое-нибудь пятно, то и хлеб появится. А за зашитую дыру, глядишь, и котлеткой отблагодарят. Жаль, что у меня не было времени поразмыслить над этим достаточно долго. Не успела я доесть, как со двора донеслось:

— Яга! Кончилось мое терпение! Отворяй, нечистая сила!

— Опять Леший, — вздохнул кот, подгребая поближе плошку сметаны. — Не пускай его.

— А Яга не пускала?

— Не пускала. Только ругалась сильно.

— Ну, значит, и мне можно. Еще не хватало, чтобы нечисть меня нечистой силой обзывала. Несолидно.

— Ну…

Что там хотел сказать Васька, я слушать не стала, поспешно прилаживая фальшивый нос. Голод я утолила, но ненавистное молочное, наложившись на раннее пробуждение и общий абсурд, творившийся вокруг меня в последние дни, требовали немедленно спустить на кого-нибудь всех собак. Поэтому появлению лесного склочника я почти обрадовалась.

Шаль, согнувшая спину дугой, хорошего расположения не добавила, и на крыльцо я вышла в самом отвратном настроении. Избушка плавно опустила меня на землю, и я, сердито сопя, пошаркала к калитке. Благо вытоптанная вчера голодными богатырями тропинка никуда не делась и соваться в утреннюю росу мне не пришлось. Но остывшая за ночь земля все равно неприятно холодила босые ноги. «Надо будет Ваську спросить, где Яга обувь брала. А то в кроссовках не побегаешь. Когда вокруг столько народу толчется, обязательно хоть один глазастый, но найдется. Доказывай потом этим Илюшкам, что я сама себя не съела».

Над калиткой маячило лохматое коричнево-зеленое, утыканное шишками нечто.

— Яга! Пришла пора… — заголосило оно, едва углядев меня на тропинке.

— …косы и топора, — прошипела я.

— Топора? — опешило лохматое создание. — Да ты, негодная, совсем страх потеряла?!

— Это ты, чурка крикливая, страх потерял! Мало Яга… Я тебя сюда не пускала? Так могу и дальше глухой прикидываться, пока ты опять богатырей не докричишься.

Леший воровато оглянулся, блеснув ярко-зелеными глазами, и заговорил уже куда тише:

— Ты что творишь, нечистая сила? Кто тебе дозволил в моем лесу деревья рубить?!

— А что, нельзя было? — оскалилась я. — Ну, ладно. Больше не буду.

— Правда, что ли? — опешил от такой покладистости Леший.

— Правда, правда, — закивала я. — Пусть богатыри по старинке развлекаются. Шишки коллекционируют…

Леший снова начал озираться. Но вокруг, если не считать мерные удары, доносящиеся с огорода, было тихо.

— Нет. Ну, если они у тебя делом заняты, — с сомнением протянул он.

— Нет, они от меня шишки отрывают, — фыркнула я. — Я думала и сегодня их занять, частокол подновить, но раз ты против…

Где-то вдалеке послышался многоголосый гомон, и Леший вздрогнул.

— Ну, если на частокол да сухие…

— Какие же еще, — пожала плечами я.

Разумеется, я ни малейшего представления не имела, какие деревья нужны на частокол. Но, судя по тому, что прорасти в удобренной гусе-лебединым пометом земле ни одно бревно не попыталось, все-таки именно сухие.

— Ну, так они ребята молодые, откуда им знать, сухое дерево или есть в нем еще немного жизни, — вкрадчиво продолжила я. — Ты бы, дед, позаботился, чтобы не обознались.

— Позаботился… — протянул Леший, опасливо косясь через плечо. — Дык…

— Эй, гляньте, это не Лешак там? — донеслось из-за ближайших деревьев, и лохматый хозяин леса подскочил как испуганный заяц.

— Позабочусь, — затараторил он. — Сам пришлю сухие! Но чтоб больше ни одного мухомора, ни одной поганки не брала, негодная!