Метафизика пата - Федор Гиренок

Глупо, говорит Андреев, если есть ад и мы вечно страдаем за то, что было временным и скоротечным. Но не менее глупа и мысль о перевоплощении, о гкакой-то вечной полужизни. Ведь что такое перевоплощение? «Ничего неприемлемого для христианства или ислама в существе этой идеи H?f,- пишет Д. Андреев, – кроме, разве, того, что об идее перевоплощений до нас не дошло никаких высказываний основателей христианства и ислама» (1, с. 25). Между тем, это идея, в пространстве которой обесценивается самоценность человека. Он (человек) все время относителен, полуистинен, и всякое последующее рождение что-то отменяет в нем, что-то удерживает. В момент, когда человек становится совершенным, он перестает быть человеком и становится полной тенью. Для христиан человек не проект, не эскиз, а самоценность, и в этой своей самоценности он абсолютно независим от того, что было с ним до него, и от того, что будет с ним после него.

5.4. Беззлобное зло

Зло – это не недостаток добра. Зло – сила. Но эта сила не изнасиловала мир, а соблазнила его. Для того чтобы бороться с ним, нужно иметь точку опоры в ином мире, в ином порядке бытия. Так думал В. Соловьев. Но вот нужно или не нужно иметь точку опоры – этот вопрос остается нерешенным до сих пор. То есть что еще не решено? Да нужно ли бороться со злом. Ведь сила, как говорил И. Ильин, может услышать только силу; но в противлении злу силою может зародиться новое зло.

Д. Андреев материализует зло в том, что он называет тиранией и войной. Тем самым вопрос о зл.е и добре переводится из владений метафизики в просторы поэтического сознания, которое, с одной стороны, заряжено универсализмом, а с другой – боится тирании. Ведь если весь мир объединится в одно культурно-политическое целое, то не дай бог, чтобы во главе этого целого встал тиран. Ведь мир будет один и никуда из него не убежишь. Это Лукиан из Самосаты мог покинуть одно целое и перебраться в другое целое. Но за множественность целого, за его монадность надо было платить признанием права на существование многих народов – наций,.которые никак не могли составить одно целое, ибо каждый народ – это монада, т. е. уже целое.

Универсализм не признает национальной идеи. Это было понято еще во времена римской империи. Монадность мира могла еще держаться распадением мира на различные социально-экономические системы, но когда у одного мирового целого обнаруживается одна голова, тогда и появляется мистический ужас перед космополитизмом, тревога за человечество, «ибо в едином общечеловеческом государстве предчувстуй западня, откуда единственный выход будет к абсолютному единовластию, к царству «князя мира сего», к последним катаклизмам истории и к ее катастрофическому перерыву» (1, с. 9).

И далее Д. Андреев восклицает: «Да и в самом деле, где гарантии, что во главе сверхгосударства не окажется великий честолюбец и наука послужит ему верой и правдой, как орудие для превращения этого сверхгосударства именно в ту чудовищную машину мучительства и духовного калечения, о которой я говорю? Можно ли сомневаться, что даже уже и теперь создаются предпосылки для изобретения совершенного контроля за поведением людей и за образом их мышления? Тирания будет тем более абсолютной, что тогда закроется даже последний, трагический путь избавления: сокрушение тирании извне в итоге военного поражения: воевать будет не с кем, подчинены будут все. И всемирное единство, мечтавшееся стольким поколениям, потребовавшее стольких жертв, обернется своей демонической стороной: своей безысходностью в том случае, если руководство этим единством возьмут ставленники темных «сил» (1, с. 9).

Что же заставило Д. Андреева несмотря ни на замятин-ское «Мы», ни на оруэлловский «Новояз» выбрать универсализм?

5.5. Спятившее сознание

Д. Андреев называет себя интернационалистом. «Тезис интернационализма – это грандиозная сила, и в основе ее лежит абсолютная правда» (1, с. 24). Его интернационализм окрашивает «Розу мира» в цвета космополитизма с диковинным тоталитарно-демократическим оттенком.

Первым космополитом был Диоген из Синопа или, как его назвал Платон, спятивший Сократ. Диоген не был полноценным гражданином Афин и поэтому он стал называть себя гражданином вселенной. «Стремлением ко всемирному» славен и XX век (1, с. 8).

«На что указывает это знамение времени? Не на то ли, что всемирность, перестав быть абстрактной идеей, сделалась всеобщей потребностью. Не на то ли, что мир стал неделим и тесен, как никогда? Не на то ли, наконец, что решение всех насущных проблем может быть коренным и прочным лишь при условии всемирных масштабов этого решения?» (1, с. 9).

Иными словами, Д. Андреев работает в предположении, что национальная идея узка, нежелательна и ограниченна, а интернациональная идея – универсальна и желательна.

Но универсализм возникает вместе с ужасом перед грядущим объединением мира. Как преодолеть этот ужас?…«Признанием насущной необходимости одного-единственного пути» установления над всемирной федерацией государств некоей незапятнанной, неподкупной высокоавторитетной инстанции, инстанции этической, внегосударственной и надгосу-дарственной, ибо природа государства внеэтична по своему существу» (1, с. 10).

Кажется, что не один из лепестков «Розы мира» завял после того, как узнал об этической инстанции. Люди – не боги и нет такой привилегированной точки, попадая в которую человек становился бы поверенным истины. Кто будет определять состав неподкупных? Да разве неподкупные уже не были у власти? Д. Андреев вновь вводит деление на чистых и нечистых, на запятнанных и незапятнанных. В России уже была утопия у власти, над государством уже стояли идейно чистые люди и теперь са,ма идея какой-то новой этической инстанции вызывает отвращение. Чистые люди слишком жестоки. Это давно уже понял В. Розанов. Наконец-то это понимание докатилось и до нас. Оно-то и делает неприемлемой идею Д. Андреева о внегосударственной инстанции контроля. Для меня Папа римский не лучше Генерального секретаря. Лучше отказаться от универсализма с его монистическим содержанием, чем согласиться жить под присмотром внесудебной инстанции этического контроля. Тем более, что, как замечает Д. Андреев, насилие будет признано годным «Розой мира», правда, в крайних случаях и в мягкой форме, но без него не обойтись. Во всяком случае до тех пор, пока эта этическая инстанция не воспитает миллионы «высокоидейных умов и воль», которые добровольно будут делать то, что мы пока еще делаем по принуждению. Бараны, сами себя загоняющие в загон, мечта всякого пастуха, а высокая идейность достигается размножением в головах примитивных схем понимания.

Если в этом заключен смысл воспитания «человека облагороженного образа», то нас таким просвещением уже не соблазнить.

Д. Андреев, при всем своем неприятии коммунистического новояза, говорит и мыслит на этом языке. Например, раньше были цензоры, но при новой организации мира будет существовать «Всемирный художественный совет», некое всевидящее око (1, с. 21). То есть новый цензор.

Есть какая-то неизбывная сила в мании создавать что-то новое из человека, из общества, из государства. Новый человек (или, как его называет Д. Андреев, человек облагороженного образа), новая педагогика, новое всемирное государство-монолит, новая партия придут на смену старому. Есть культура, а есть творение чудес. Наука – это старое отношение к вещам, чудотворчество – новое. В основе нового отношения IK вещам лежит принцип «трансформации собственного существа» (1, с. 17). Но что можно создать из человека, если он уже человек? Икто человек в этом мире? Тот, кто сумеет отказаться от обновления, от нанизывания нового на нитку прогресса?

Для того чтобы преодолеть скептическую силу этого ки-нического вопроса Д.

Андреев формулирует тезис о превращении всех людей в один слой, в интеллигенцию, о расцвете «Розы мира», т. е. интеррелигии. «Это не есть замкнутая религиозная конфессия, истинная или ложная. Это не есть и международное религиозное общество вроде теософического, антропософского или масонского, составленного наподобие букета из отдельных цветов религиозных истин, эклектически сорванных на всевозможных религиозных лугах. Это есть интеррелигия или панрелигия» (1, с. 13).

Ныне существующие религии есть отражения различных сегментов одного и того же планетарного космоса. То есть в метафизическом плане иррелигиозность расшифровывается как свидетельство существования единого и несуществования многого. Это несуществующее существует лишь только как отражение, тень, сгущение универсума. Мир играет сам с собой. Наши претензии на самостоятельность в этом мире смысла не имеют. Интернациональная религия – это признак, по которому мы узнаем свое ничтожество.

Но зато нам «Роза мира» обещает преобразование общественного тела человечества» (1, с. 14), т. е. нечто такое, чем мы можем заменить хилиастическую идею коммунизма. В рампах истории завершить историю. Эта идея вообще противоречит философскому пониманию истории. Д. Андреев пишет историю завершенной истории, т. е. натурализует идею множественности посторонних миров, которая давно уже вынашивалась антропософами.