'Вы просто не знаете, куда смотреть'. Часть третья: 'День очищения' - Павел Сергеевич Иевлев

сразу, но никто больше не был похож на Белую Хозяйку. Только ты. Может быть, ты её любимая дочь, хотя люди говорят, что она мечет своих детей, как икру, подобно жабе. Я слышал, что каждое из отродий — дитя одновременно всех мужчин, которых она соблазнила, но я всё равно всегда верил, что ты особенная. Ты только моя.

— Твоя — и Ведьмы. Значит, отродье. Не человек. Без души. Без права жить.

— Так говорят. Но я всё равно надеялся… Сам не знаю, на что. Что как-то обойдётся. Что будет по-другому. Раз в восемнадцать лет к нам приходит Ведьма, и каждый мужчина в городе скажет, что он устоял, но корзинки появляются на порогах. Значит ли это, что все врут? Не знаю. Я согрешил, не мне судить других. Наши грехи всегда возвращаются к нам, чтобы взять свою плату. Мой вернулся сейчас, и плата эта неподъёмна.

— Ты справишься, отец. Заплатишь за ошибку и будешь чист. Твоя ошибка — это я, и заплатить мной будет правильно…

Впервые одноклассники Швабры, дослушав радио, не загомонили радостно, не принялись ржать и толкаться, не побежали за мороженым и лимонадом, а сидят в молчании. Примерили ситуацию на себя? Говорят, у подростков с сопереживанием не очень, зато с саморефлексией перебор. Не знаю, не был подростком.

Когда они, непривычно тихие и задумчивые, вышли из бара, за столиком остался сидеть сынок Училки. Он смотрел на меня, смотрел на Швабру, отводил взгляд, вздыхал, мялся, но потом решился.

— Можно мне стакан газировки?

— Со льдом? — спросил я.

— Да, если не сложно.

Я хрустнул рычагом, в стакан посыпался лёд.

— Твоя газировка. Малиновая, как ты любишь.

— Вы знаете, какую я люблю? — удивился мальчик.

— Бармены помнят, что пьют клиенты. Такая работа.

— А можно… поговорить с вами?

— Со мной? Мать попросила?

— Нет, я сам, — смутился он, — она не знает. Вы не расскажете ей?

— Если она не спросит, — ответил я честно. — Ты слишком мал, чтобы вступать с тобой в тайные заговоры.

— Хорошо, — сказал парнишка, подумав, — но только если спросит, ладно? Она мне не запрещала, но мне кажется, была бы недовольна, что я говорю с вами без неё.

— Почему?

— Она вас… очень уважает. Часто говорит, что вы хороший человек. Надёжный. Что на вас можно положиться, не то, что на других.

Люди воспринимают меня очень странно и почти всегда ошибаются. Но я не стал спорить, а молча кивнул, подтверждая готовность выслушать.

— Поэтому я решил, что спрошу у вас сам, раз мама не хочет.

— Спроси.

— Скажите, правда, что мы все умрём?

— Люди смертны. Один из видовых признаков. Если что-то не умирает, это не человек.

— Нет, я не об этом, простите, я неправильно спросил. Мне сказали, что нас убьют.

— Кого «вас»?

— Чужаков. Не местных. Приезжих. Меня и маму.

— Кто сказал?

— Многие. Ребята обсуждали после школы. Соседи говорили, я слышал через забор. А сыновья мусорщика так прямо и сказали: «Свалите до праздника. Ты и мамаша твоя. Мы против вас ничего не имеем, но сделаем то, что нужно. Очищение должно свершиться, и кому, как не мусорщикам, об этом заботиться?»

— Так и сказали?

— Да, у меня память хорошая.

— И что ты хочешь от меня?

— Скажите маме, что надо уезжать. Меня она не слушает. Говорит, «глупости». Считает, что её долг доучить детей, а они шепчутся, что «недолго училке нас мучить, отольются кошке мышкины слёзки». Не все, конечно, большинство нормальные, но таких тоже много.

— А почему ты думаешь, что она послушает меня?

— Она… очень хорошо к вам относится, Роберт. Часто о вас говорит. Я думаю, вы ей нравитесь.

— Мне кажется, твоя мама весьма упорная женщина. Боюсь, если она что-то решила, то вряд ли кто-то её переубедит. Даже я.

— Но вы можете хотя бы попробовать.

— Знаешь, что она у меня спросит первым делом?

— Что?

— «А вы, Роберт? Почему вы не уехали? Ведь вы тоже чужой тут…»

— А почему вы не уехали?

— Потому что у меня, как и у твоей мамы, есть важная причина оставаться.

— Какая?

— На этот вопрос я тебе не отвечу.

— Потому что я маленький?

— Потому что тебя это не касается.

— Извините. Так вы ничем нам не поможете?

— Единственное, что я могу сделать, это сообщить твоей маме, что риск действительно есть. Но решение, как поступить, она примет сама. Как взрослая женщина, которая отвечает за себя и тебя.

— А если она ошибётся?

— То получит последствия своих ошибок.

— Это нечестно!

— Только это и честно, пацан.

— Эх, я-то думал, вы хороший… А вы… Вы никакой, вот!

Что ж. Устами, как говорится, младенца.

***

Пастор зашёл в бар, столкнувшись в дверях с расстроенным мальчиком и долго смотрел ему вслед, стоя на пороге. Потом включил улыбку и направился к стойке.

— Полусладкого? — спросил я.

— Может, позже, — отказался он, — я пришёл пригласить вас на наше собрание.

— Когда?

— Прямо сейчас. Все ждут только вас.

— Вы так уверены, что я приду?

— А вы не придёте?

— Зачем бы мне?

— Затем, что ваша миссия требует нашей помощи. Вы не сможете справиться в одиночку, Роберт.

— У меня есть миссия?

— Разумеется, есть.

А этот-то за кого меня принимает?

***

Мероприятие проходит всего в квартале от бара, в большом, заставленном стульями сарае. Никаких религиозных символов в оформлении нет, ассоциаций с церковью не вызывает. Больше похоже на собрание жильцов многоквартирного дома для решения вопроса «скидываться ли на шлагбаум», чем на духовную практику. Впрочем, не мне судить.

Когда я вошёл, разговоры затихли, все повернулись и уставились на меня.

— Я привёл его, — сказал