Свой среди воров - Дуглас Хьюлик

– Сукин сын! – сказал я, осторожно приподнимая разбитую крышку.

Внутри изуродованного футляра на бархатной подушке, надушенной миррой, покоилась узкая стеклянная трубочка. Ее обвивала золотая филигрань; цветочный узор и затейливые символы почти скрывали стекло. Но мне не нужно было заглядывать в оконце, оставленное меж золотых узоров, ибо я и так знал, что там. Но все равно заглянул и увидел старое, поблекшее, грязноватое перо, с конца почти лысое.

Я знал его; точнее, я знал про него. Им пользовался император Теодуа при написании Второй Апологии в попытке примириться с прочими инкарнациями почти два века назад. По всем статьям он оставался самым здравомыслящим, но это не помешало ему в дальнейших воплощениях направить другим своим «я» гораздо более резкие эпистолы.

Я подавил желание трижды поклониться перу, затем еще трижды, а потом снова. Через мои руки прошло столько реликвий, что я был проклят чуть больше, чем навсегда, и не мог надеяться заслужить милость Ангелов таким благочестием.

– Сукин сын! – повторил я, разглядывая золоченую трубочку. – Зачем тебе понадобилась моя реликвия, Федим?

10

Я сидел на нижней ступеньке и пытался сообразить, что к чему. Тщетно.

Атель и Федим, Федим и Атель – была ли между ними прямая связь, или реликвия прошла через много рук, пока не очутилась у Дилера из кордона Десять Путей? И что она вообще там делала? Имперские реликвии ценились людьми богатыми и влиятельными – таких там не было, а уровень Федима был слишком низок.

Все это, похоже, было связано с книгой, которую искали Резуны и их хозяева. Они считали, что книга у Федима; она же нынче могла быть у Ларриоса, и мне вдруг тоже очень захотелось на нее взглянуть.

Я вытащил из кисета с ахрами бумажку и разгладил ее между пальцами. Там говорилось: «имперский», «реликвия» – но что еще? Если между Ателем и Федимом, реликвией и книгой существовала связь, то я влип серьезнее, чем думал, и встал на пути людей, с которыми не желал связываться даже Деган – из-за Клятвы.

Гадство. Надо добраться до Ларриоса и вытрясти из него ответы.

Я встал и осторожно пошел наверх. Ушибы и синяки напоминали о себе на каждом шагу. Левая рука висела плетью, и попасть в комнаты оказалось нелегко, но я справился и даже ничего не свернул. Я спрятал реликвию и веревку Тамаса под половицу и вернулся к дверям лавки Эппириса.

Аптекарь подсыпал что-то в ступку над горящей жаровней. Я распахнул дверь, он не взглянул. Я прикрыл глаза от лампы и вошел.

Глубокий вдох – пусть привыкнут. В нос ударили знакомые запахи, которые, как всегда, слегка отличались от тех, что запомнились с последнего раза. В вечерней аптеке пахло жареным с толикой специй на волнах дыма, масла и ламповой копоти. Ничто не варилось и не мокло, а потому не хватало обычной едучести или гнильцы.

Зрение начало привыкать, и я лучше разглядел Эппириса, сидевшего за одним из двух массивных столов, уставленных бутылками, ступками, чашками, весами и снадобьями. Полки на стенах ломились от товаров: кувшинов с маслами, коробочек с порошками, связок высушенных трав. Еще там порой попадался кувшин или запечатанный горшок с непонятной надписью, которую Эппирис упорно отказывался мне перевести.

Аптекарь взялся за пестик и принялся быстрыми, привычными движениями растирать что-то в ступке. Я подошел ближе, а он снял с полки коробочку, вынул сухую ветку и понюхал.

– Оборви цветы, – велел он, передавая мне хрупкий побег.

Я собрался подсесть к столу.

– Туда, – он указал на дальний конец комнаты. – И зажги это рядом.

Я взял фимиам, подошел к дальней жаровне и бросил туда крупицу пахучей смолы. По комнате растекся тяжелый аромат ладана, смешавшийся с запахом нечистот, но не сумевший его перебить.

Я сел и зажег от углей свечу. Левая рука помаленьку оживала, постреливая болью, и я вполне мог обрывать цветы. Лепестки у них были пурпурно-желтые, крошечные, в форме слезы. Краски высохли. Казалось, что я перебирал мушиные крылья.

– Как самочувствие? – спросил Эппирис после нескольких минут молчания.

– В основном синяки. Вроде ничего не сломал.

– А почему дерьмом несет?

– Долго рассказывать.

Эппирис что-то буркнул. Он встряхнул содержимое ступки, добавил две щепотки чего-то из плоской миски и залил кипятком.

Я поднял почти ощипанную веточку:

– Нужна?

Аптекарь покачал головой и показал на чашку.

– Должно завариться. Время еще есть. Чем ты занят?

Я слизнул пыльцу с пальцев – сладкая, с сильным вкусом, глотку чуть обожгло.

– Харлок?

– Да. Молодец. Но пробуют сначала носом, а не ртом, а прежде всего – глазами. Цветы бывают ядовиты.

– Я знаю, какая штука убьет меня даже в такой дозе.

– Конечно, не сомневаюсь.

Эппирис поднял дымившуюся посудину и опытным движением взболтал.

– Что случилось с тем человеком? – спросил он.

– С лестницы? Ему повезло меньше, чем мне.

– Чего он хотел?

– Я не пришел на встречу. Он огорчился.

– И пришел с тобой разбираться?

– Примерно так.

Эппирис поставил чашку и положил руки на стол.

– Ты говорил, что в дом никто войдет. Надежная охрана и все такое.

– Случился прокол, – сказал я. – Больше не повторится.

– Он вошел в дом, Дрот! – Эппирис повысил голос. – Поднялся по лестнице! – И он указал в сторону двери за стеной. – Моих близких отделяла от него одна дверь! Всего-то одна дверь!

– Он бы не тронул ни тебя, ни Козиму с девочками.

– Ах, он бы не тронул?

– Нет. Он был опытным… короче, специалист. Он пришел за мной, и только за мной.

– А если бы я вышел на лестницу, пока он там стоял? А, Дрот? Что, если бы Козима поднялась позвать тебя к чаю? Что, если бы кто-нибудь его ненароком застукал?

Я встал и отнес ему лепестки. Аккуратно ссыпал их, потом пристально посмотрел ему в глаза:

– Он был специалистом, Эппирис. Это значит, что вы бы его не увидели. Даже если бы встали за четыре часа до рассвета.

– Оставь этот покровительственный тон! – озлился Эппирис. – Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

Он смел в ладонь лепестки и растер между пальцами. Потом ссыпал в чашку.

– А что будет в следующий раз? – спросил он уже спокойнее. – Вдруг другой не будет «специалистом»? Что ты будешь делать?

Следующий раз?.. Хороший вопрос. Будет ли этот следующий раз? Дам ли я ей попробовать снова?

Я не сомневался в том, что за всем стояла моя сестрица. Прецедент был. Да и никто бы не воспользовался ливреей ее слуг, не говоря уже о свидании вроде нынешнего. Я не мог сообразить, чем заслужил последнее покушение, но это не играло роли. Я давно понял, что незачем выяснять, за что тебя убивают, – достаточно уразуметь сам факт.

Я подумал о спрятанной наверху веревке с угольно-черными узлами. Одно дело нанять Рот, чтобы бросить заклятие; устный глиммер не оставляет следов, империи не за что ухватиться. Но разгуливать с переносным глиммером вроде веревки Тамаса – совсем другая история. Такая магия уже три века под запретом. Конечно, к ней прибегали, но это стоило целое состояние. Больше, чем я себя оценивал.

Но если она пошла так далеко…

Если.

– Следующего раза не будет, – сказал я.

Эппирис снова хрюкнул.

Я поднял глаза и выдержал его взгляд.

– Говорю – не будет.

Мы долго смотрели друг на друга, и каждый считал себя праведным, или правым, или непреклонным – не знаю, каким. В конце концов Эппирис вздохнул и потер глаза.

– У меня аптека, – молвил он. – Я остаюсь. Но Козима с Аларенной и Софией завтра переедут к ее матери.

– Эппирис, им незачем уезжать.

– Нет, есть зачем, – отрезал он.

Я хотел поспорить, но не стал. Не нужно ставить свою гордость выше его семьи.

– Вот, держи. – Он поставил перед мной исходившую паром чашку. – Должно быть готово. Я смешаю бальзам и поставлю на лестнице. Еще ахрами нужно?

– Да.

Я взялся за чашку. Настой оказался горячим, горьким и выжег все горло.

Я услышал щелчок замка, затем вкрадчивый стук щеколды. Послышался мужской голос – Йосеф, дворецкий сестрицы. Двойные двери, отделявшие прихожую от гостиной, заглушали звуки. Я сидел еще дальше, в спальне Кристианы, но все равно слышал, о чем они говорили.

– Мадам, вам понадобится сегодня вечером Сара?

– Нет, спасибо, Йосеф. Уже поздно. Пусть спит. Я сама.

– Как будет угодно, мадам.

Я услышал, как открылись и закрылись двери гостиной, увидел близившиеся отблески свечи на мраморном полу. Дверь из гостиной в спальню я оставил открытой настежь.