Фантастика 2025-46 - Маркус Кас

в Кронштадт, мы же не можем его прогнать, потому что в городе творится черт знает что. Подозреваю, кроме черта, еще и Кутузов знает, но добраться до Михаила Илларионовича не получается. Не столица, а кастрюля с окрошкой, в которой перемешаны русские войска, шведские, английские, неизвестно кому подчиняющееся ополчение… И все стреляют, стреляют, стреляют…

— Павел, мы должны что-то предпринять!

Это императрица. Вид у Марии Федоровны усталый, но решительный.

— Конечно, дорогая. У тебя есть какие-то предложения?

— Нет! Но ты обязан сделать хоть что-нибудь!

Женская логика… Знаю их на сто сорок лет вперед и не нахожу разницы. Сделай, и все тут! Хоть тресни, хоть взорвись наподобие реактивного снаряда. Стоп… снаряда? Вдали над крышами взлетела сигнальная ракета и, оставляя дымный след, по широкой дуге упала вниз. Наши?

— Наши, Ваше Императорское Величество! — оживились егеря конвоя. — Кулибинские винтовки тявкают!

— Хосю к насым! — малолетний великий князь выхватил деревянную шпагу.

— Куда собрался? — Еле успел ухватить отпрыска за ухо. — Рано тебе еще воевать.

— А я хосю! — заупрямился Николай.

— Прапорщик!

— Слушаю, Ваше Императорское Величество!

— Выдели половину людей в конвой Ее Императорскому Величеству и этому вот герою.

— Павел! — возмутилась Мария Федоровна. — Ты не должен…

— Молчать!

— А-а-а…

— Не пререкаться! Значит, так, прапорщик, отвезешь их в Шлиссельбург… Головой отвечаешь, понял? И сидеть там, как мышь под веником! Справишься — быть тебе поручиком!

Офицер, произведенный из фельдфебелей на пятый день умопомрачительной гонки из Нижнего Новгорода в Петербург, задохнулся от восторга. В свете открывшейся перспективы он не только увезет императрицу в крепость, но и сам единолично отобьет все приступы, буде таковые случатся. Орел! Самый натуральный орел! И чего меня Аракчеев дворянскими бунтами пугает? Вот живой пример — человек из захудалых помещиков, а дали ему надежду, и… горы свернет! И абсолютно плевать на то, что крестьяне из имения в армию уйдут или вольную получат. Все четверо.

— Давай, голубчик, пошевеливайся!

Черт побери, как же больно! И еще этот старый хрыч нудит над ухом…

— Дурак ты, твое величество, как есть дурак! Ну разве так можно?

— Ефимыч, заткнись, а? Шей быстрее.

— А я чего делаю? — егерь бормочет невнятно, потому что держит во рту надерганные из моей рубашки шелковые нитки. — Сейчас больно будет.

— Знаю.

— Знает он… Станет невтерпеж — можешь орать. Но молча!

— Это как?

— Кверху каком!

Никакого почтения у паразита к государевой персоне. Или нарочитой грубостью подбадривает, чтобы злость придавала силы? А чего злиться-то? И не злюсь вовсе, если сам дурак. Кто просил соваться туда, куда ни один барбос хрен не совал? И людей за собой потащил. Теперь вот пожинаю плоды. У-у-у… больно! Сейчас бы граммов четыреста для наркоза принять. Но нету.

— Терпи-терпи, — приговаривает Ефимыч, ковыряясь в моем боку кривой иголкой. — На хорошем кобеле быстро заживет.

— А ты не завидуй.

— Такому делу не грех и позавидовать.

— Я про рану.

— Так и я про нее!

Старый солдат смеется. Хотя какой же он старый? Скачет так, что молодые обзавидуются. Или не обзавидуются… Некому больше — из четверых сопровождающих меня егерей только Ефимыч и остался жив.

Не повезло, да. Попали даже не между молотом и наковальней, а между двумя наковальнями, по которым с обратной стороны непрерывно бьют, бьют и бьют. Два шведских полка, вернее то, что от них осталось, в беспорядке отступали навстречу друг другу. И надо же такому случиться — мы выскочили на перекресток ровно в тот момент, когда там показался первый неприятельский солдат. И если бы один.

Хваленые пистолеты знаменитого американского мастера (с сегодняшнего дня американцев тоже не люблю) дали осечку, причем одновременно. А швед, недолго думавши, засадил штыком прямо мне в брюхо. Точнее, хотел засадить, но то ли споткнулся, то ли поскользнулся и в результате этого пробороздил бок почти до левой лопатки. Супостата застрелили егеря, а Ефимыч схватил за шиворот истекающее кровью величество и прыгнул в канал, и без того забитый раздувшимися покойниками. Жуть!

— Ну ты долго еще? — Мучитель не отвечает, занятый хирургической операцией. — Слушай, Ефимыч, а тухлятина из воды в рану не попала?

— Не боись, — обнадежил солдат. — Вернейшее средство есть, даже антонов огонь останавливает. Хм… иногда.

— Так это оно французским сыром воняет?

— Зачем сыром? Обычная просушенная и перетертая плесень из-под банного пола. Земляк из Галицкого полка посоветовал. Не, таперича из Лукояновского… или Волынского? Тьфу! Полк один, а названия каждый месяц разные.

Ефимыч не зря плюется — я и сам запутался в постоянных переименованиях. Зато в Лондоне и Париже наверняка сломали голову, пытаясь объяснить четырехкратное увеличение численности русской армии.

— Ну вот и все! — Солдат вытер руки остатками моей рубашки. — Сейчас еще перевяжем.

— Подштанники снимать?

— Полотно есть чистое. И вот это! — Вытащил из-за голенища плоскую фляжку, подбросил ее и засунул обратно. — Обезболивающее попозже.

— Что же ты, ирод, раньше молчал?

— А оно мне надо, пьяного тебя ворочать?

— В Сибирь сошлю.

— Ну и сошлешь, — согласился Ефимыч. — Чай, там тоже люди живут.

Вот так вот! Пугаешь-пугаешь человека, а он все никак не пугается. И дело даже не в том, что такой бесстрашный, — просто не чувствует за собой каких-либо прегрешений. Чисто Серафим шестикрылый! А кажущаяся грубость и не грубость вовсе, а, напротив, высшая степень доверия. К царю, как и к Богу, на Руси на «вы» не обращаются. То есть обращаются, конечно, но ощущается в этом какая-то искусственность, привнесенная чуждой культурой. Не от души идут все официальные величания.

— А одежку придется выкинуть. — Старый солдат закончил мотать бинты и отпихнул ногой мешающий кафтан. — И красный цвет нонеча не в моде — живо пулю схлопочешь. Погоди-ка…

Достал из ранца гимнастерку, еще не получившую таковое название, а именовавшуюся попросту «павловской рубахой».

— Спасибо, Ефимыч.

Тот неожиданно смутился и вместо ответа сунул флягу. Ладно, не хочет принимать устную благодарность, получит ее письменным указом. Что там у нас полагается за спасение жизни государя императора?

Зараза… левая рука совсем не поднимается…

— Помоги.

Общими усилиями кое-как натягивает через голову тесную гимнастерку, которая тут же намокает от проступившей сквозь бинты крови. А фляжку так и не выпустил? Ну-ка… хорошо пошла! Еще глоточек…

— Будешь?

— Никак нет, Ваше Императорское Величество! Субординация не дозволяет!

Вот оно что! Я же опять в мундире, значит, уже не раненый боевой товарищ, а строгий командир, каковому невместно распивать водку с подчиненными. Тьфу! Наизобретал тут философских теорий… отец народа, понимаешь. Дурак ты, Павел Петрович. В смысле, я дурак.

Два часа спустя

— И охота тебе, мсье Теодор, так себя мучить? — Красногвардеец Иван