Наполеон: биография - Эндрю Робертс

что ты волнуешься; не унывай и будь весела. Я в превосходном здравии, а мои дела, хоть они не блестящи, все же не в плачевном состоянии; в последнюю неделю они пошли на лад, и я, с божьей помощью, надеюсь добиться благоприятного исхода»{2675}.

На следующий день он написал Жозефу: «Горячо надеюсь, что до отъезда императрицы не дойдет», поскольку «ужас и отчаяние населения могут иметь пагубные, трагические последствия»{2676}. Позднее в тот же день Наполеон написал: «Париж не в такой беде, как думают паникеры. Злой гений Талейрана и те, кто стремился усыпить нацию, помешали мне призвать ее к оружию – но посмотри, к чему это привело!»{2677} Наполеон наконец разгадал Талейрана, который вместе с Фуше планировал переворот в Париже и открыто обсуждал с союзниками условия капитуляции[312]. Наполеон не мог заставить себя признать, что апатия французов перед угрозой вторжения есть симптом потери нацией интереса к войне. В письме Камбасересу о новой мании служить сорокачасовые молебны об избавлении от союзников Наполеон вопрошал: «Парижане что, спятили?» Жозефу он написал: «Если эти ужимки продолжатся, мы все устрашимся смерти. Давно известно, что попы и врачи делают смерть болезненной»{2678}.

Все деятели, планировавшие свергнуть Наполеона, – Талейран, Лене, Ланжюине, Фуше и так далее – прежде переходили в оппозицию или предавали его, но он не бросил их за решетку, тем более не казнил. В этом отношении Наполеон напоминал своего кумира Юлия Цезаря: его погубили люди, к которым он проявил милосердие и не предал узаконенному убийству, которое Сулла широко практиковал до Цезаря, а Октавиан Август – после него.

Когда в Шатийоне сгустились тучи, Наполеон задумался о смерти. В письме Жозефу от 8 февраля, рассуждая о вероятном падении Парижа, он утверждал: «Когда до этого дойдет, меня уже не станет; следовательно, это меня не касается. Повторяю: покуда я жив, Париж не будет занят»{2679}. Жозеф ответил (чем не слишком помог): «Если желаешь мира, добейся его любой ценой. Если не можешь, тебе остается храбро погибнуть, как погиб последний император Константинополя»{2680}. (Константин XI Палеолог пал в бою в 1453 году, когда турки-османы захватили его столицу.) Наполеон возразил брату: «Дело не в этом. Я просто ищу способ разбить Блюхера. Он наступает по дороге со стороны Монмирай. Я разобью его завтра»{2681}. Так и произошло – и происходило снова и снова: Наполеон одержал ряд стремительных побед, очень близких во времени и пространстве, но тем не менее это были отдельные сражения.

Оставив Виктора в Ножан-сюр-Сен, а Удино – в Брэ, Наполеон с Неем и Мортье двинулся на север, к Сезанну, и по пути соединился с Мармоном. Силезская армия по-прежнему двигалась параллельно Богемской, но гораздо быстрее. Уйдя слишком далеко вперед, она подставила под удар Наполеона не только свой фланг, но даже почти тыл. Он держался между двумя армиями союзников. Увидев, что у русских нет кавалерии и они оторваны, Наполеон 10 февраля ударил в их открытый фланг и обрушился на центр растянувшейся армии Блюхера. При Шампобере французы, сами потеряв всего 600 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести, уничтожили большую часть корпуса генерала Захара Олсуфьева и взяли в плен целую бригаду. Тем вечером в Шампобере Наполеон пообедал в трактире с Олсуфьевым и отослал Марии-Луизе его шпагу с письмом: «Распорядись о салюте у Дома инвалидов и о том, чтобы новости были оглашены во всех увеселительных заведениях… К полуночи я собираюсь быть в Монмирай»{2682}. Хор театра «Опера», где давали «Армиду» Жана-Батиста Люлли, спел «Победа за нами».

11 февраля генерал фон Остен-Сакен, отойдя от Трахенбергского плана, напал на самого Наполеона у Марше (на плато Бри над долиной реки Пети-Морен)[313]. Ней оградил от неприятеля Марше, Мортье и Фриан контратаковали русских у Л’Эпин-о-Буа, а кавалерия Гюйо зашла им в тыл и обратила русских и пруссаков в бегство. Это классический прием Наполеона: разбить главные силы противника (в данном случае Остен-Сакена), одновременно сдерживая его второстепенные силы (Йорка). Наполеон провел ночь на ферме Грено, где, по воспоминанию Фэна, «убрав трупы, устроили штаб»{2683}.

Наполеон, отправляя в 20 часов письмо супруге, распорядился устроить в Париже салют из 60 орудий в честь того, что он захватил «всю их артиллерию, взял 7000 пленных, более 40 пушек и ни один солдат этой разбитой армии не спасся»{2684}. (В действительности французам досталось 1000 пленных и 17 орудий.)

На самом деле многие солдаты Остен-Сакена и Йорка спаслись: на следующий день, когда Наполеон напал на них у Шато-Тьерри, соотношение сил (2: 3) было не в его пользу. Заметив на оконечности правого фланга союзников изолированную русскую бригаду, Наполеон послал немногочисленную конницу растоптать ее. Это французы и сделали, взяв у врага еще 14 орудий{2685}. Макдональд не сумел захватить мост в Шато-Тьерри, и это позволило союзникам спастись на северном берегу Марны. Отсюда Наполеон написал императрице: «Весь день я провел в седле, мой друг [ma bonne] Луиза». И прибавил еще одно пропагандистское сообщение: «Мое здоровье в полнейшем порядке»{2686}. Несмотря на победы над Силезской армией, ничто не могло помочь корпусам Удино (25 000) и Виктора (14 000) удержать пять мостов на Сене и помешать перейти реку 150-тысячной Богемской армии Шварценберга{2687}.

14 февраля Наполеон записал на свой счет еще одну победу над Блюхером – при Вошане. В 3 часа, оставив Мортье в Шато-Тьерри, Наполеон вернулся на помощь Мармону, которого Блюхер вынудил отступить от Этожа к Монмирай. Внезапная атака 7000 гвардейских кавалеристов вынудила Блюхера и Клейста отойти к Жанвийе, где Груши ударил им во фланг, а 50 орудий Друо довершили разгром. Это оградило Марну от посягательств Силезской армии, рассеянной, но не «уничтоженной» (как утверждалось в официальном бюллетене).

Теперь Наполеон поспешно выступил против Богемской армии, которая оттеснила Удино и Виктора от мостов через Сену, продвигалась вглубь Франции и уже захватила Немур, Фонтенбло, Море и Нанжи[314]. Повсюду города – это явилось верным признаком деморализации французов – стали сдаваться даже небольшим отрядам союзников. Лангр и Дижон капитулировали без боя. Эпиналь заняли 50 казаков, Макон – 50 гусар, Реймс – полурота, Нанси – разведчики Блюхера, а сдачу Шомона принял один-единственный кавалерист{2688}. Надеждам Наполеона на народное восстание против захватчиков и партизанскую войну, как в Испании и России, не суждено было сбыться.

Наполеон, остановившись лишь для того, чтобы отправить в Париж 8000 пленных русских и пруссаков, которых велено было провести по бульварам и так подкрепить свое (вполне достоверное) заявление о четырех победах за пять дней – при Шампобере, Монмирай, Шато-Тьерри и Вошане, в 10 часов 15 февраля покинул ставку в Монмирай, стремясь соединиться с корпусами Виктора и Удино в Гине, в 40 километрах юго-восточнее Парижа. К вечеру 16 февраля Наполеон с армией перекрыл главную дорогу к столице. Выяснив, что части Шварценберга растянулись более чем на 80 километров, он решил разбить их по отдельности и написал Коленкуру: «Я готов прекратить войну и позволить неприятелю с миром вернуться домой, если он подпишет предварительные Франкфуртские условия»{2689}. Поскольку лорд Абердин по-прежнему не соглашался на удержание французами Антверпена, война продолжилась.

17 февраля Наполеон двинулся к Нанжи, где стояли три русские дивизии. Он атаковал (с Келлерманом на левом фланге и генералом Мишо – на правом), прорвал каре русских и добил их пушками Друо. Затем, чтобы удержать мосты через Сену, Наполеон разделил силы у развилки дорог в Нанжи. Виктор устремился к мосту в Монтро (19 километров к югу) и по пути, у Вильнёва, атаковал баварскую дивизию, но из-за изматывающего марша и многодневных боев не сумел сполна воспользоваться достигнутым преимуществом. Наполеон заменил Виктора генералом Этьеном-Морисом Жераром (редкий для него случай не совсем понятного назначения), унизил генерала Гюйо перед его подчиненными и распорядился предать военному суду генерала Александра Дижона, когда у его батареи кончились боеприпасы. «Наполеон действовал с такой суровостью, которая его самого поражала, – писал его сторонник барон Фэн, – но которую он считал неизбежной в нынешних навязанных обстоятельствах»{2690}. Военные приказы всегда звучат резко, и Наполеон часто