Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

наши владения. Ссылаясь на мой брак с их кузиной и нашу обоюдную смерть, они объявили себя прямыми наследниками. Парламент удовлетворил их требования, и наши владения были закреплены за ними. Но когда я туда приехал, их не оказалось в замке: они уехали искать удачи на стороне Парламента, который сослужил им такую хорошую службу. И я решил отложить месть до окончания войны и разгрома Парламента. Парламент, однако, уцелел.

Рассказ был окончен. Сэр Криспин сидел, погруженный в свои думы, и в комнате воцарилась торжественная тишина.

Когда он, наконец, заговорил, его голос звучал почти просяще:

— Да, Кеннет, ты не любил меня за мои манеры, чрезмерное увлечение вином и все остальное. Но теперь, когда ты узнал, сколько горя и страданий досталось на мою долю, сможешь ли ты по-прежнему осуждать меня? Меня, чья жизнь была целиком загублена, меня, который жил только одним стремлением — отомстить тем, кто нанес мне тяжелые раны. Разве удивительно, что я превратился в самого жестокого и разнузданного офицера армии короля? Что еще мне оставалось?

— По чести говоря, на вашу долю достались тяжкие испытания, — ответил юноша с ноткой сочувствия в голосе. И все же слух Рыцаря Таверны уловил какую-то сдержанность в словах его молодого товарища. Он повернул голову и посмотрел на него, но в камере было слишком темно, и ему не удалось разглядеть лица говорившего.

— Мой рассказ окончен, Кеннет. Об остальном ты можешь догадаться сам. Король потерпел поражение, и я был вынужден бежать из Англии вместе с остальными приверженцами Стюарта, кому удалось ускользнуть от головорезов Кромвеля. Во Франции я поступил на службу к великому Конде и принял участие в нескольких сражениях. А затем прибыл консул из Бреда и предложил Чарльзу Второму корону Шотландии. Я снова связал свои надежды с его победой, как раньше связывал с его отцом, ибо только в его победе был залог совершения моих планов. Сегодняшний день разрушил мои последние надежды, завтра в этот час уже не будет иметь значения. И все же я бы дорого дал, чтобы иметь возможность наложить руки на горло тех двух негодяев прежде, чем палач наложит свои руки на мою глотку.

И снова в камере воцарилась зловещая тишина, нарушаемая только дыханием двух мужчин, сидящих в полутьме.

— Ты слышал мою историю, Кеннет, — произнес Криспин.

Да, я слышал, сэр Криспин, и видит Бог, как я сочувствую вам.

Юноша замолчал, и Геллиард почувствовал, что этого недостаточно. Он разбередил свою душу тяжелыми воспоминаниями, чтобы встретить более дружеское участие, он даже ожидал, что юноша извинится перед ним за дурное мнение о нем. Было странно, как он желал завоевать расположение мальчика. Он, который в течение двадцати лет не любил и не был любим, сейчас, в последние часы, пытался разбудить сочувствие в своем спутнике.

И вот, сидя в темноте, он ждал более теплых слов, но Кеннет молчал. Тогда Криспин решил вымолить их.

— Неужели ты не можешь понять, Кеннет, почему я пал так низко? Неужели ты не можешь понять, что заставило меня принять титул «Рыцарь Таверны» после того, как король посвятил меня в рыцари за бой под Файвшаером? Ты должен понять, Кеннет, — настаивал он почти умоляюще, — и, зная мою жизнь, ты не должен судить меня строго, как делал это раньше.

— Я не судья вам, сэр Криспин. Я сочувствую вам от всего сердца, — ответил юноша без теплоты в голосе.

И все же рыцарю было этого мало.

— Ты можешь судить обо мне, как любой другой человек может судить о своем товарище. Ты хочешь сказать, что не в твоей власти выносить приговор, но если бы это было так, каково было бы твое решение?

Юноша на мгновение задумался, прежде чем ответить. Пресвитерианское церковное воспитание сильно сказывалось на его образе мыслей, и хотя, как он уже сказал, он сочувствовал Геллиарду, все же ему, чей разум был напичкан догмами морали, а жизненный опыт равнялся нулю, казалось, что страдания не могут служить оправданием пороков. Жалость к товарищу заставила его на мгновение повременить с ответом. В какую-то секунду в его голове даже промелькнула мысль солгать, чтобы подбодрить своего товарища по заключению. Но затем, вспомнив, что завтра ему предстоит умереть, он решил, что не стоит брать на себя грех лжесвидетельства, даже если это ложь во спасение ближнего, и поэтому он медленно ответил:

— Если бы мне выпало судить вас, сэр, как вы о том просите, я бы был снисходителен к вашим грехам, поскольку вам пришлось много страдать. И все же, сэр Криспин, ваши дурные деяния и зло, которое вы сотворили в жизни, перевесили бы чашу весов против вас. Вы не должны были осквернять свою душу и подвергать ее риску проклятия только потому, что зло других искалечило вам жизнь, — добавил он внушительно.

Криспин прерывисто вздохнул как от резкой боли и некоторое время после этого сидел неподвижно. Затем горько рассмеялся.

— Прекрасно сказано, преподобный сэр! — воскликнул он с издевкой. — Меня только удивляет, зачем вы сменили церковную проповедь на меч, а сутану на кирасу. Вот вам, знатоку казуистики, еще одно изречение: «Суди своего соседа, как самого себя, будь милосерден к нему, и милость божия не минует тебя». Можете пережевывать его до прихода палача утром. Спокойной вам ночи, сэр!

И, откинувшись на кровать, Криспин начал приготовления ко сну. Он еле двигался от усталости, и на сердце у него было скверно.

— Вы неправильно меня поняли, сэр Криспин! — вскричал пристыженный юноша. — Я судил вас не от сердца, а так, как учит церковь.

— Если этому учит церковь, то клянусь, я никогда не стану церковником! Рявкнул Криспин.

— Со своей стороны, — продолжал юноша, — как я уже говорил, я сочувствую вам от всего сердца. Более того, ваш рассказ так глубоко тронул мою душу, что если бы мы снова обрели свободу, я с радостью и охотно предложил бы вам свою помощь, чтобы наказать этих негодяев.

Сэр Криспин рассмеялся. Он судил больше потону, каким были произнесены эти слова, чем по их содержанию.

— Где ваш разум, о, казуист? — продолжал он издеваться.

— Где же ваши доктрины? Господь сказал: «Аз всем воздам!» Ха!

И пустив «парфянскую стрелу», он завалился спать.

Он был отвергнут, сказал он сам себе. Он должен умереть так же, как и жил — в одиночестве.

Глава 8

СЛОМАННАЯ РЕШЕТКА

Усталость брала свое, и, несмотря на свое состояние, Криспин заснул. Кеннет, сидя в углу, с изумлением прислушивался к ровному дыханию своего соседа.