Письма 1886-1917 - Константин Станиславский

Приехав в Москву, выясните у Немировича, Качалова, Леонидова, Гзовской – по какому переводу хотят играть? Если по старому, надо переписывать роли, так как они утеряны; если по новому, надо купить книг К. Р.2. Это необходимо сделать к моему приезду. Потом налаживайте сцену, ширмы и освещение. Надо искать новых расстановок ширм.

380. Из письма к М. П. Лилиной

Рим, 6/II 911

6 февраля 1911…И эти дни прошли глупо… но полезно, так как и третьего дня и сегодня я был все время на воздухе, много ходил, но ничего не осматривал.

Третьего дня после завтрака пошли на Пинчио (наш Петровский парк), сели на лавочку и раз повторили со Стаховичем роль из сцены Крутицкого1. Стахович уехал, а я пошел ходить и писать по разным лавочкам и укромным местам свои записки (главу об анализе). В 5 1/2 – домой. Полежал. Обед у Стаховичей. Вечером смотрели здешнюю знаменитость Новелли. Похож на Коклена старшего. Хороший актер, но играет ужасную чепуху. Скучновато, не досидели. Сегодня – опять чудная погода. После завтрака поехали по городу с Дженечкой покупать старого шитья, чтобы сделать ей кику старинную (для бала). Объехали много антикваров, но ничего не нашли. Завез ее домой. Поехал на Пинчио. Опять гулял и писал. Обед у Стаховичей с Татьяной Львовной (бывшей Толстой – дочь Льва Николаевича). После обеда читали "Горе от ума" и Крутицкого. Чтение я готовил для Марии Петровны Стахович. Она очень интересуется и записками и ролями. Теперь из этого скромного чтения вырос целый концерт. Завтра чай со Станиславским у Волконских. Читаю Фамусова и Крутицкого. Пусть будет репетиция перед Москвой2.

Нежно обнимаю и благословляю тебя, Игоря, бабушку – всем поклон.

Твой Костя

381. Из письма к М. П. Лилиной

Рим. Среда февраля 911 г.

9 февраля 1911

Дорогая и бесценная.

Опять 2 дня не писал и ничего не получал от вас из Москвы. Вчера стало тревожно, фантазия начала пугать, и я послал телеграмму о здоровье. Жду ответа с нетерпением.

…Что же было за это время. В воскресенье в 5 ч. в старинной гостиной римского палаццо, среди плафонов, фресок, всякой старины […] я читал с Алексеем Александровичем и другим Волконским (братом того, лектором) "Горе от ума" и 1-ю и 3-ю сцену Крутицкого. Вначале волновался, а со второго акта – разошелся. Крутицкого же, говорят, читал прилично. Кажется, понравилось. На следующий день утром ездили со Стаховичем к Абамелик-Лазареву, под Римом (из тех Лазаревых, что основали Лазаревский институт, где я учился, чорт бы его драл). Вилла, богатства, завтрак на серебре – сногсшибательные. Она от нечего делать танцует на носках, как балерины. Тем только и известна.

Нежно обнимаю.

Костя

382. М. П. Лилиной

Рим, среда, февраль 911

9 февраля 1911Продолжаю письмо, посылаемое вместе с этим. Итак, в понедельник утром был у Абамелик-Лазарева. Чудный вид, чудное поместье. Подумай, газоны, деревья (лиственные, пиния, не теряющая листа) – все зеленое, как летом. Потом Стахович завез меня в Пинчио, и я там писал. Вообще эти дни я что-то увлекся опять записками1. В 5 ч. в другом палаццо Киджи, у Барятинских, была лекция московского профессора Трубецкого: "О Соловьеве". Опять аристократы, комплименты за вчерашнее чтение и такие же восторги по адресу Трубецкого… Лекция – так себе. Дом – великолепный. Во вторник я, Кира и Машенька осматривали Палатин. Много ходили. Много интересного.

Погода была изумительная, летняя. В 5 ч. у Урусовых, палаццо Барберини, чай и детские танцы. Был и там, чтобы смотреть квартиру и отдавать визиты. Вчера целый день провел в саду Медичи (французская академия, Prix de Rome). Вечером сидели у Стаховичей. Да… третьего дня вечером ходили по синематографам. Живу – куда меня толкнут, туда и иду. Ни скучно, ни весело. Ем много. Крепну, толстею. Здоров. Кира тоже. Следующее письмо тебе передаст сам Стахович. Если все будет благополучно, то письмо опередит это.

Обнимаю, нежно целую, скучаю. Игоречку спасибо за письмо.

Твой Костя

383. Из письма к М. П. Лилиной

Рим. Пятница, 11 февраля 911

11 февраля 1911

Дорогая и бесценная.

Прежде всего нежно целую и благодарю за чудесное письмо, в котором ты говоришь, что ждешь меня и любишь. Это меня ободрило. Спасибо. Нежно люблю и ни секунды не сомневаюсь, что без тебя мне не прожить на этом свете.

…Вчера (четверг) день ходил по магазинам, хотел найти тебе и Игорю подарки. Такая все дрянь. Купил Джениньке и Машеньке на память статуэтки. Здесь не советуют покупать черепаховые гребни, так как все подделка. Говорят, что их надо покупать в Неаполе. Мы едем туда целой компанией: Машенька, Миша, горничная Ливен – немка, Кира, я. Осмотрим Неаполь и потом поживу несколько дней у Горького, если он вернется из Парижа и если мне понравится море1.

Да, вчера читал в русском пансионе Фамусова и Крутицкого. Провалился. Напало такое безразличие, что – наплевать. Чувствовал, что проваливаюсь, и даже не захотел подтянуться. Сегодня днем у Барятинских англичанка читала лекцию о пластике. Пусть Стахович расскажет.

Нежно целую.

Твой Костя

384*. И. К. Алексееву

Рим. Февр. 91111 февраля 1911

Дорогой мой мальчик!

Я написал тебе письмо и порвал, и сейчас не знаю, как тебе отвечать. Может быть, ты, начитавшись Толстого, придрался к философской теме, случайно написалось такое мрачное письмо с философией о смерти. Не хотелось переписывать его – послал. Если это так, то все понятно и естественно. Остается только подосадовать на то, что ты твои розовые годы тратишь, на мрачные стороны жизни1. Но… если твое письмо убежденно и действительно выражает теперешнее состояние твоей чистой души, – тогда я удивлен, смущен и подавлен. Тогда нам надо долго и много говорить. Надо докопаться до главных причин и изменить их во что бы то ни стало, пока не поздно, пока чистая душа не отравлена гноем, который беспощадно портит молодые, еще не познавшие настоящей жизни души.

Твое письмо – письмо 50-летнего человека, уставшего жить оттого, что он все видел и все ему надоело. Но ты ничего не видал. Гони же мрак и ищи света. Он разлит всюду. Научайся же находить его. Как приеду – буду долго говорить, а пока обнимаю, благословляю и нежно люблю.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});