Пришествие Короля - Николай Толстой

При этих словах войско издало гневный крик, хриплым воплем стаи вспугнутых грачей взлетевший к небу. Воден, живущий в своих северных чертогах, услышал его и выглянул из окна. Увидел он то, что случилось, и разгневался, разогнал туманы, что висели над сердцем древнего каменного города. Над восточными холмами неохотно разгорелся бледный закат, слабым светом озарив Семь Курганов. Высоко на пробуждающемся небе слабо светились Семь Звезд Карлес Вэн, беспощадно ходя кругами вокруг недостижимой оси, как потерявшееся войско Кинрика. И ободом этого крутящегося колеса — огненный пояс Тропы Иринга, дорога воинов, несущихся очертя голову прямо в полные ветра чертоги Хель.

От Семи Звезд, от Семи Курганов тихо проникал свет из замкнутого святилища на холме, стекал вниз, в затянутую туманом долину, волнами поднимался по дальнему склону, пока не засиял между огромными столбами гигантского входа во вращающейся насыпи, метнув яркое копье в сердце священного города.

Короли и таны Кинрикова войска некоторое время молча стояли среди камней — неподвижные, бледные, глядя на возвышавшиеся над ними мрачные серые стены. Затем в замешательстве они стали оглядываться по сторонам. Перед ними вставали три огромные плиты — край к краю, а на них крышей лежала четвертая. Сейчас под этим огромным перекрытием, открытым на запад, к холмам, не было никаких изображений, но никто не сомневался в том, что некогда таился там некто иссохший, окруженный своими туманами, мраком и кровью. Много костей и черепов лежало вкруг этого пустынного места — останки давно умерших мужчин и женщин, убитых и лишенных крови ради утоления жажды и голода этой старой твари.

Укрытая кровлей небес палата, в которой стоял этот каменный ларь, была окружена двенадцатью камнями поменьше, мало-помалу кренившимися и уходившими под землю этого мрачного двора, который века вечные простоял, охраняя согбенного жителя холма. Двенадцать врат были там — четырежды по три, а за ними были еще выходы, трижды по девять. Все проходы были затянуты туманом — они не знали, в которые ехать, чтобы выйти по своим же следам, поскольку никаких рун там не было и их поводырь исчез.

— Это проделки Обманщика! — вскричал Беовульф, владыка ведеров. — Никогда не прятаться ему больше в этом убежище, не сеять зло среди людей!

С этими словами соскочил он с коня и, собрав всю свою силу, сорвал верхнюю плиту с опор. Мгновение он высоко держал ее над шлемом, затем отшвырнул прочь на несколько фатомов. Она наполовину вошла в землю, и доныне люди могут видеть ее на том самом месте.

И при этом свет вырвался из ларца, а из него выскочил вепрь, который завел их в это место, в чудесное строение великанов. Он бросился к вратам, проскочил под топочущими конями, стараясь убежать от воинственного сборища. Беовульф тут же схватил свой искусно натянутый лук и, положив на тетиву зазубренную стрелу, послал, острую, в бегущего зверя. Стрела вонзилась позади плеча — вепрь споткнулся, словно падая, но, встав, бросился прочь, виляя среди рядов камней.

— Глядите, на нем кровь! — рассмеялся благородный сын Эггтеова. — Если это воистину Высокий обманул нас, то теперь он крепко застрял в своей шкуре! Запомнит он теперь свой жалкий обман!

Когда таны услышали слова Беовульфа, они рассмеялись, но мрачным было лицо короля Кинрика.

— Может, разумнее было бы не смеяться, пока мы не вернемся по своим следам отсюда, из этих ходов, — возвысил он голос. — Сдается мне, нас неверно провели сквозь эту круговерть тумана и каменных поворотов в сердце паутины, которую люди зовут Домом Веланда. Если так, то сюда трудно войти и еще труднее выйти. Мы должны незамедлительно найти выход!

И когда Кинрик произнес эти слова, сердце его на мгновение похолодело. Если в каждом проходе вокруг лежал туман, то перед его глазами дымки не было, и начал он думать, что поступил не так уж мудро, как надо бы. Потому как внезапно в его памяти всплыли прощальные слова Того, с кем говорили они, пока Он висел на Дереве:

— Но и я не без прибытка, ибо вижу теперь, что я получил немного из того, чего даже Тунор не сумел поднять в чертоге великанов, — пусть и мало, но и этого может оказаться довольно!

XVI

НЕМОЩЬ МЭЛГОНА ГВИНЕДДА

Сколько пролежал я в холодной келье Гофаннона маб Дон, сказать не могу. После моих странствий и трудов был я весь разбит и измучен, и не было мне покоя в этом прибежище на холодном и влажном земляном полу. Видения и сны являлись мне между бредом и явью, и трудно мне было понять, что было сном, а что — нет Перед входом в мое невольное убежище неустанно трудился кузнец.

Временами мерный стук его молота и глухое бормотание пламени горна убаюкивали меня, и я успокаивался. Тогда казалось мне, будто снова я лежу, свернувшись клубочком, во чреве бытия, паря внутри сокровеннейшего из пределов. Вверху и вокруг меня медленно вращались жернова небес, Колесница Медведя уверенно продвигалась к оку жернова. Остальные звезды шли своей бесконечной чередой под морем, но Колесница верно катилась по своему пути, и круг этот не был разорван. Сон мой был спокоен, мое суденышко покачивалось на ласковых волнах Океана — во сне я вернулся в те времена, когда Котел еще не раскололся, воды не раздались и травы не были собраны.

Но внезапно я услышал, как кузнечные мехи начали тяжело вздыхать, порывы ветра становились все горячее, великан кряхтел от напряжения, яростно колотя по куску раскаленного добела металла, выбивая из него плевки пламени. Он схватил щипцами бесформенный брусок и стал отбивать его на наковальне. В искусном согласном созвучии ударов молота возникала форма. Затем последовало судорожное шипение, похожее на вздох боли или восторга, когда свежеоткованный клинок был погружен в воду в котелке.

Я ощущал жар очага даже в своем каменном мешке под землей. Я видел, как багряные отблески пляшут по его стенам, кружат вокруг меня, словно могильные огни. Я лихорадочно озирался, дух мой метался, как язык пламени. Шипение усмиренной стали преобразилось в моем сознании в шипение разворачивающего свои кольца Змея Бездны, рев пламени казался мне тем погребальным костром, который в конце времен поглотит и небо, и землю.

Передо мной замелькали ужасные видения войны. Я глубоко всматривался в багровые водовороты забвенья, в разинутые в вопле рты и зияющие раны, в бездонные преисподние. Я слышал хруст детского черепа под железной подковой, беспомощный вопль девушки в безжалостных руках, мне казалось, что я вижу ее неверящий, застывший взгляд оскверненной невинности. И над всем этим, отдаваясь в ушах, все громче вставал мерный грохот тысяч железных подков. Закрытые личинами лица, безликое войско, слепое стоглавое чудовище.