Мой ангел злой, моя любовь… - Марина Струк

Мари, как могла, хранила это хрупкое равновесие, что установилось меж ними в те дни. Но все же позволила себе короткую шпильку, уколовшую его. Они были в Музеуме натуральной истории [518] в тот день, осматривали различных животных в знаменитом в Париже зверинце. У загонов со львом и львицей смотритель зверинца поспешил рассказать русским посетителям удивительную историю, случившуюся в этих стенах.

— …львица, неизвестно от чего, совершенно ослепла и несколько лет никакими лекарствами не могли ей помочь. В сие время нечаянным каким-то случаем вбежала к ней в перегородку здешнего смотрителя собака и бросилась тотчас лизать ей глаза, да представят себе это господа офицеры! — говорил смотритель внимательным слушателям. — Думали мы, львица порвет животное, но нет! Сие произвело такое чудесное действие, что львица через несколько суток открыла глаза и получила прежнее зрение! С того времени благодарная львица не отпускает от себя ни на шаг собаку и прежде ничего не начинает есть, пока собака на глазах ее не насытится. Несколько уже раз покушались разлучить их, но ужаснейший ее рев принуждал оставить при ней собаку. Истина в каждом слове, господа офицеры. В каждом слове!

— Удивительно! — восхитился ротмистр Бурмин. — Такая признательность и преданность!

— Увы, — едко заметила Мари, старательно не глядя на Андрея. — Людям не свойственно то даже в меньшей мере. Особенно женской половине…

— Ужели вы так о собственной персоне отзываетесь нелестно, — усмехнулся Кузаков тут же. Андрей же молчал, только напряглась рука, на которой лежали пальцы Мари.

— Оттого и отзываюсь, что ведаю сама о том. Кто бы сказал правду, как не тот, кто лучше всего ведает ее? — и Кузаков с легким поклоном улыбается какой-то странной улыбкой ее словам, а Бурмин тут же принимается спорить, утверждая, что очаровательным созданиям можно простить все.

— И даже предательство? Даже если эта очаровательная особа растопчет вашу душу, обманет и предаст вас, когда предпочтет ласки другого? — подняла брови, якобы удивляясь его словам Мари. — И тогда — простить? А вы, Андрей Павлович, что думаете вы? Простить ли особе за ее очарование и красоту измену и коварство? Довольно ли этих даров, чтобы забыть обо всем, что составляет сущное мужчины? Честь, имя, достоинство…

— Мы неоднократно обсуждали, ma cousine, с вами этот вопрос, если вы припоминаете, — ответил Андрей равнодушно. — И вы осведомлены о том, что я думаю по этому поводу. Когда от чаши откалывается кусок, его уже никак не прикрепить обратно. Нет такого средства, увы…

— Ну, как же, Андрей Павлович, — возразил ему Бурмин. — А как же чинят сии неприятности? Как-то же правят, бывает, я сам видел то.

— Бывает, — не стал спорить Андрей. — Но трещина, господа… трещину уже никак не скрыть. И даже если нанести слой краски поверх, пытаясь скрыть недоразумение, всякий раз глядя на этот предмет, ты будешь думать, что под тем все та же трещина… она не видна глазу, но она там. Никуда не делась, увы. И удовольствия от вида будет порчено. Voilà tout [519].

В Пале-Рояле, правда, Марии не так понравилось, как она предполагала. Да, сад был прекрасен, как и описывала ей мадам Элиза в разговоре о Париже — аллеи из раскидистых каштанов, великолепные красочные цветники. Да, лавки в рядах торговых поражали разнообразием товаров, расцветками тканей и удивительной красотой аксессуаров. И она вольна была пользоваться добротой Андрея, который вместе с ней заходил в лавки и сдержанно скучал, пока выбирала что-то, отбивая у нее своим видом — равнодушный и явно скучающий — охоту к покупкам. Бурмин, старающийся следовать за полковником и его кузиной на прогулках по Парижу, пытался унять ее недовольство, замечая это, но к чему были ей комплименты и угодливая болтовня конногвардейца?

— Быть может, вы завершите покупки вместе с мадам вашей компаньонкой? — предложил Андрей уже в третьей лавке. — Полагаю, что наша компания не подходит для сего действа.

Мари уже было открыла рот, чтобы сказать, что она пойдет с ними, что ее не интересует в таком случае великолепные образчики шляпного мастерства, предлагаемые в лавке, но промолчала, побледнев под цвет белоснежных перьев на своей шляпке. Даже на миг дар речи потеряла, когда заметила человека, застывшего возле витрины и напряженно вглядывающегося в офицеров, что были с ней в лавке, в эполеты на их плечах.

Это был Лозинский. Она бы едва узнала его не в мундире, не спустись он тогда, в первый вечер в Милорадово, во фраке к ужину. Это был тот самый капитан польских уланов, здесь, в Париже, в Пале-Рояле, по ту сторону стекла окна, разделяющего ныне их.

Он довольно улыбнулся, когда заметил, что она его узнала. А потом развернулся и пошел прочь от лавки, оставляя Мари дрожать от волнения и страха, который неожиданно охватил ее. Она сама не понимала, чего боится, но не могла никак успокоиться, выровнять дыхание. Сказать ли Андрею, что только что видела поляка? Или промолчать? К чему ему знать? К чему ему вообще встречаться с тем? Такая встреча вряд ли будет носить мирный характер…

— Мари? — и она только сейчас взглянула ему в глаза, сообразив, что Андрей уже давно обращается к ней, вглядываясь в ее лицо. Застыл удивленно за ее спиной Бурмин, замолчал Кузаков, что-то рассказывающий до того ротмистру кавалергардов, что был в их компании.

— Я задумалась, прошу прощения, — улыбнулась она, бросая мимолетный взгляд на витрину лавки. Нет, никого нет. Только прогуливающиеся дамы и офицеры союзной армии да мужчины в статском платье.

Что ей делать сейчас? Лозинский так явно проследил взглядом по каждому мужчине в светлом мундире, которые были в лавке вместе с ней, что она поняла, кого он может искать. Пять офицеров в белых мундирах, различающихся только отделкой, но только трое из них русоволосы. И двое из тех — ротмистры. Вряд ли он выделил из них именно Андрея, это просто невозможно. Так что же ей делать? Как скрыть то, что она так желала бы ныне утаить?

— Господа, я предлагаю вам вспомнить о тех, кто остался в России. О дамах, господа, которым будет по душе ваш подарок, привезенный из самого Парижа. Ваши сестры и матери. Неужто не пожелаете порадовать их? — ей надо было, чтобы они так и были все вместе, чтобы невозможно было выделить Оленина среди прочих офицеров.

Ей явно благоволило Небо снова. Разумеется, у каждого нашлась та, которой следовало бы привезти что-нибудь — сестра, мать, жена. И она прошлась с ними по лавкам, подбирая каждой подарок — шали, шляпки, украшения, эспри и прочие дамские мелочи. Даже в Андрее проснулся интерес к предлагаемым товарам, и он сам подбирал презенты для матери, сестры и маленькой племянницы. Правда, он все равно косился на нее как-то странно, всякий раз, когда она оглядывалась на окна лавок или вдруг стала брать под руку разных мужчин, когда переходили из лавки в лавку, а его оставила на это время вовсе одного.