Мой ангел злой, моя любовь… - Марина Струк

Он снова напомнил ей о правилах, согласившись на которые она получила право снова быть рядом с ним пусть и на расстоянии. Выправив бумаги, назвавшись его кузиной, она сама себя загнала тогда в ловушку, из которой не знала доныне, как выбраться. А этой ночью вдруг вспомнила ту осень в Саксонии и нежданно для самой себя поняла, как следует поступить ей сейчас, когда война так близка к завершению, когда у нее так мало времени осталось.

Ребенок. Ей нужен ребенок. Как тогда, когда она едва не получила Андрея в свои руки так, как желала. Это самое верное средство.

— Я буду на параде всенепременно, — снова улыбнулась Мари. — Разве могу я пропустить ваш триумф? Это ли не счастье для меня — видеть вас здравым и целым при параде победителей в столице Франции!

Андрей замер на миг, обернулся к ней, словно услышал что-то странное в ее словах, но ничего не сказал в ответ на это. Только усмехнулся криво, а после вышел из палатки, отогнув полог. Тускло блеснули первые лучи солнца на массивном золотом перстне на левой руке Андрея — на широком квадрате с двумя парами небольших камней нежно-зеленого и красно-фиолетового цвета.

Глава 34

Под первыми лучами по-весеннему теплого солнца русское воинство медленно двигалось едиными рядами, входя через ворота Сен-Мартен в город, завоевание которого еще несколько месяцев назад казалось невозможным. Ведь тот, кто стоял над Францией, а после и над обширными территориями завоеванных государств казался непобедимым, особенно при его неожиданной для союзников победе в Саксонии, заметно замедлившей продвижение союзных войск.

Но ныне, в это весеннее утро, русская армия, прошедшая путь от сожженной Москвы по разоренной Смоленской дороге, по польским, саксонским и французским землям, проливая кровь, терпя нужды и тягости тяжелых переходов, все же входила в Париж. В ритм барабанного боя стучали сердца под сукном мундиров — волнительно, все быстрее и быстрее разгоняя кровь по жилам.

По бульварам и улицам продвигались войска по направлению к самому сердцу Парижа, осторожно пробираясь через толпу, собравшуюся посмотреть на союзников, разгромивших Наполеона. Сверкали в лучах солнца позолота и серебро эполет и отделки мундиров, колыхались пышные султаны шляп и киверов. Слаженно чуть ли не в единый шаг двигались лошади, неся в седле героев сражений при Бородино, Тарутино, Малоярославце, Бауцене, Дрездене, Лейпциге, Кульме, Фер-Шампенуазе. Разноцветье мундиров, стать и разворот плеч всадников, слава их отваге в виде медалей и орденов на груди у большинства.

Сначала двигались под редкие крики из толпы, но чем дальше удалялись от ворот и чем глубже продвигались в город, чем громче и смелее становились крики, тем больше напирала толпа. «Vive imperator Alexander!», крикнул чей-то голос из толпы, когда вступили на широкий бульвар, словно давая сигнал остальным зашуметь, закричать приветствия ведущему свою армию победителей в Париж русскому императору. И тут же потянулись руки, стараясь хотя бы кончиками пальцев коснуться сбруи или сапога тех, кто шествовал по бульвару, замахали руками, привлекая внимание воинов. Взметнулись кое-где в воздух платки, зашевелились быстро, будто на ветру, движимые ручками прелестниц. Vive Alexander! Vive William! Vive Russe! Vive!

Андрею из толпы неожиданно прилетел небольшой букет маргариток. Он едва успел удержать его, прежде чем тот упал под копыта его коня. Поприветствовал быстрым движением руки девицу, что улыбнулась ему в ответ из окна второго этажа дома, мимо которого следовали маршем.

— Разве это не сущий восторг? — громко воскликнул едущий возле него ротмистр. — Подумать только! Мы в Париже, господа!

Чувства, которые невозможно было описать словами, разрывали грудь. Поверить в то, что подковы коня цокают по камням парижского бульвара, было действительно невероятно. После всего пережитого, после двух лет сражений и крови, грязи и неимоверной усталости из-за длительных переходов они все же ступили сюда, все же идут ровным шагом, гордо выпрямив спину. Идут по площади мимо своего императора, глаза которого слезятся едва ли от легкого ветерка, что колышет султаны и развевает дамские шали и белые простыни, которые вывесили парижане из окон домов в знак приветствия союзной армии.

И эти чувства только множились далее с каждым часом, кружили голову. Заставляли то и дело смеяться в голос, когда после парада стояли на площади, решая, что будут делать в городе вечером и в последующие дни.

— Ну, кто как, а я в Пале-Рояль всенепременно следующим днем! — заявил Кузаков, нашедший Андрея после четырехчасового парада. — Пале-Рояль, господа! Средоточие всего, что нужно нашего брату нынче. Вы заметили, какие нимфы улыбались нам, покамест мы двигались по бульварам?

— Сперва людей надо бы разместить на казармы, а после уже думать о нимфах, — спустил его с небес на землю Оленин, улыбаясь.

— Вечно вы, Андрей Павлович, со своим дегтем в мой мед! — шутливо укорил его Кузаков, а Бурмин заметил вслед за этой репликой:

— Простительна, господа, такая холодность, когда перед глазами так часто не нимфа, а богиня! Да разве ж сравнима красота наша русская с той, что тут по бульварам ходит?

— Сравнима или нет, но отдать должное француженкам все же стоит, — подмигнул Кузаков. — Тогда прощаемся до вечера, господа. А нынче ж ночью гуляем!

Странная была для Андрея пирушка в одном из трактиров Парижа в ту ночь. В этот зал они переместились из роскошного особняка одного из французских герцогов, что дал в тот вечер прием в честь правителей, возглавляющих союзные войска. Там было все чинно — тихие разговоры, плавные и мелодичные звуки скрипок и клавикордов, мерные движения полонеза, которым открыли танцы. За время, проведенное в походах и у костров биваков, офицеры успели отвыкнуть от подобного, потому с гораздо большим удовольствием расположились на узких скамьях здесь, в зале трактира, где то и дело раздавался громкий хохот, где можно было смело расстегнуть ворот мундира и курить трубку, пуская кольца дыма в потолок.

Андрей смотрел на улыбающиеся лица и не мог не вспоминать схожие пирушки в трактирах Петербурга, когда гуляли почти той же компанией, что собралась ныне здесь. Только все же были те, кто больше никогда не поднимут бокалы с вином в очередную здравицу, те, кто остался там, в России или землях, по которым проходили походами. И не мог не вспомнить грозного на вид великана Римского-Корсакова, не увидеть снова, как падает он, сраженный выстрелом на французских позициях. И надо же… коли уцелели те, кто был тогда там, кто уворачивался от клинка русского кавалергарда, должно быть прощены милостью императора, вернулись в свои земли, как ни в чем не бывало!