Некромант - Андрей Петерсон

Первую волну нападавших маги отбили.

Не сказать, что легко, но, во всяком случае, без потерь. Правда делить эту свалку на волны атак можно было с большой-пребольшой натяжкой, потому как, расправившись с улом и двумя вурлоками, аколиты тут же столкнулись со всей остальной братией, основательно раззадоренной и разъяренной гибелью своих сотоварищей.

Пятерка оставшихся вурлоков продолжала двигаться в сторону ощетинившихся посохами магов, и сближение это ничего хорошего лиловым не сулило. В довершение всего последний из улов уже заходил на новый разворот, подбадривая себя пронзительным свистом, и изготовившись к атаке. То есть, распахнув елико возможно свою зубастую пасть и растопырив когтистые лапы.

Шансов у магов не было никаких, и не помогла бы им ни помощь Магистра Веллы, ни поддержка приора, и только Керт Абатемаро мог остановить намечавшуюся бойню. Лишь он один, и никто кроме него. И, собственно, собирался он уже это сделать, — во всяком случае, леди Кай полагала, что рот он открыл именно для этого. Но не склалось…

Еще немного — еще чуть-чуть и успел бы, наверное. Но…

В этот самый миг клубок из двух сцепившихся в смертной схватке тел — Мея и никак не желающего испускать дух ула — докатился до ног рыжего мага.

Рыжий был парнем молодым, и, верно, оттого — невыдержанным и нервным. Во всяком случае, за время скоротечного боя показал он себя именно так, и уж никак не опытным хладнокровным бойцом. Нервическая натура его проявилась и в этом, в общем-то, достаточно безобидном эпизоде… Безобидном, потому как ни Мею, ни, уж тем более полудохлому полузагрызенному улу дела до рыжего не было ровным счетом никакого. Настолько они были поглощены собой. А точнее — друг другом.

Рыжий же их появление у себя под ногами истолковал совершенно неверно, и в страхе, не думая, и совершенно не просчитывая последствия, повел в их сторону только что подобранным с земли посохом.

Под напором рожденного посохом ветра жидкая волосня навершия взметнулась во все стороны и полыхнула жаром, который почувствовала даже Осси, стоящая от аколита довольно далеко. Будто жгучим пламенем лицо в лицо дохнуло. И это более чем в десяти шагах. Можно представить, что же творилось там — в непосредственной от него близости…

Ул умер сразу. Вспыхнул, как факел и тут же магический ветер прервал его мучения. Словно ножом отсек. А Мей…

Мея просто сдуло с площадки.

Смело. Снесло вместе с мелкими камешками, нанесенной откуда-то сухой пожухлой листвой, и прочим бессмысленным мусором. Только мелькнул перед глазами его кувыркающийся в воздухе силуэт с широко растопыренными лапами. Мелькнул, оставил за собой тающий в сумерках след пепельного дыма, и Мея не стало.

Осси рванулась вправо — к провалу, надеясь на чудо и пытаясь рассмотреть что-нибудь на дне ущелья. Да не что-нибудь, — а Мея. Пусть поломанного, покалеченного, разбитого, но живого.

Тщетно. Слишком темно уже было. И слишком глубоко.

Слишком глубоко даже для мертвого кота…

Выжить после падения с такой высоты он не мог. Да и никто не мог бы. Есть как в жизни, так и в смерти нечто, что сильнее и больше нас. И хотим мы этого или нет, но порой нам приходится с этим столкнуться. Иногда раньше. Иногда позже…

Мей ушел.

Тихо. Безмолвно.

Как всегда мягко по-кошачьи ступая, он перешел из нежизни в смерть, и затерялся на ее бескрайних просторах. На этот раз навсегда…

Словно адский колокол внутри бухнул. Выжигая сердце и выхолаживая душу. Острые иглы предвечной стужи пронзили тело леди Кай и вырвались вовне. И закружился, заплясал в воздухе невесть откуда взявшийся снег. Будто ледяное дыхание смерти дотянулось до этого уголка мира. Из самых своих дальних загробных пределов…

Медленно. Очень медленно поворачивалась от пролома леди Кай.

Медленно и тяжело скользил ее взгляд по площадке и по застывшим на ней фигурам. Вроде и двигались они, а вроде, и нет… Будто снулые рыбы они были. Будто в вязком медовом сиропе вязли.

Вот еле передвигая ноги, чуть сдвинулся в сторону тройки магов огромный вурлок с черной, блестящей, будто вымазанной земляным маслом шкурой. С хорошо заметным усилием рвался он сквозь внезапно охватившее его и всех вокруг оцепенение. Рвался, выбиваясь из сил, кладя на это всю свою мощь до последней капли, а сдвинулся всего-то на волос — не больше…

Вот словно на старой блеклой гравюре замер с широко распахнутыми глазами Магистр Велла. Замер и тянул, тянул на себя приора, застывшего в какой-то нелепой позе с перекошенным от беззвучного крика лицом…

Замерзли звуки. Застыли причудливой отвратительной бахромой растрепанные навершия посохов. Уснули, замороженные молнии в подпрыгнувшем на кочке, но так и не упавшем обратно на землю магическом шаре Шайи. И даже ветер притворился мертвым на то время, пока Осси совершала свой разворот спиной к пролому, ставшему просторной могилой для ее друга и лицом к тем, кто должен был за это заплатить.

За его смерть и за ее боль.

За то отчаяние, которое захлестывало ее всю, не оставляя места ни для чего больше. И не было в ней уже ни капли милосердия, и ни капли жалости. Лишь холодный расчет и черная как наступающая ночь злоба.

А снег все падал и падал, покрывая собой все вокруг. Но как ни старался, не мог он ни спрятать, ни укрыть жуткую боль. Не в его это было силах.

И тогда взошла радуга.

Не в том смысле, что в небе повисло бесполезное разноцветное коромысло, и даже не в том, что контуры всех предметов раскололись, разбежавшись по всем цветам спектра. Нет.

Просто мир стал другим.

Иным.

Цвета стали ярче, богаче и стало их больше. Серая кожа вурлоков не была больше одинаковой, ровной и уныло серой. Она играла и переливалась сотнями — да что там сотнями — тысячами оттенков серого. Живых, подвижных и перетекающих один в другой и в следующий.

Каждая песчинка на земле, каждая выступ и трещина на скале лучились неземными красками, сверкая ярче иного алмаза. Да что там песчинка и трещинка… Сам воздух был напитан краской и наполнен сотнями разноцветных слоев, пронзающих и проникающих друг в друга, закручивающихся сложнейшими запутанными спиралями, но при всем этом не смешивающимися и не теряющими своей чистоты и насыщенности.

Слои эти были и тонкими, как кисея, и густыми и рыхлыми, как задремавшее на земле облако. Они били из земли причудливыми фонтанами и опадали вниз спутанными нитями серпантина, расцвеченными как волосы ангела. Казалось, все в этом мире рождало свою радугу, расплескивая ее в окружающее пространство как ауру, как крик самой жизни.