Из крестьян во французов. Модернизация сельской Франции, 1870-1914 гг. - Eugen Weber

Это краткосрочное обоснование часто было явным. "Наши пищевые потребности, - говорилось в отчете из Кабанна (Арьеж) в 1852 г. о предлагаемом усовершенствовании методов выращивания скота, - не позволяют нам предпринимать какие-либо попытки такого рода, не говоря уже о том, чтобы превратить поля в пастбища". Экономический интерес говорил об одном, нужда и реальность противостояли ему. Чем меньше маржа, тем меньше шансов на эксперимент. Рисковали только богатые - или безответственные. Это понимали немногие. Так, префект Второй империи мог писать о "бедном крестьянине, не имеющем инструкций, резервов, не обладающем необходимой прозорливостью, чтобы применять великие улучшающие идеи и ожидать их результатов". Их предвидение подсказывало им, что без резервов они не доживут до результатов самых замечательных нововведений. Если они хотели остаться в живых, то должны были работать с тем, что у них было.

В книге, изданной в 1865 году женщиной-землевладельцем из центральной Франции, содержался протест против "мелкой культуры" - небольших ферм (до 20 акров, а значит, не очень малые!), которые "поощряют в крестьянах любовь к рутине и отвращение к прогрессу". Но какие у них были варианты? Уже через несколько строк становится ясно, что им не хватало капитала для улучшений или риска. Парцелизация имела свои недостатки, но для крестьян это были либо парцели, либо ничего. И, конечно, у них не было доступа к кредитам, ростовщичеству. Они не были бездумными и тем более праздными, они были реалистами, и их реальностью было отсутствие денег.

Там, где не хватало капитала, инновации практически не продвигались. Для французского крестьянина новая техника могла проявить себя только на опыте, а опыты обязательно предоставлялись сторонним людям, имеющим время, средства и "современные" представления о достоинствах новизны. Можно было бы добиться больших успехов в сельском хозяйстве, если бы больше земли находилось в руках владельцев с достаточным капиталом, но тогда Франция была бы совсем другой страной. В любом случае, было бы лучше крестьянам? Кристиан Марсильяси приводит слова учителя из романа Золя "Земля" (1887), апострофирующего крестьянам Босе: "Вы надеетесь добиться успеха с вашими двухцентовыми орудиями труда,... вы, которые ничего не знаете, ничего не хотите, погрязли в рутине". Но, как показывает Марсильхаси, многие крупные фермеры-арендаторы разорились, когда их улучшения не окупились, а крестьянская рутина часто выживала там, где современная инициатива шла прахом.

Многие крестьяне, - пишет граф де Нёфбур в книге, полной здравого смысла и совершенно игнорируемой, - живут изо дня в день, и рутина предвосхищает их поступки. Мы не должны насмехаться над этой рутиной или разрушать ее: это было бы упущением, это их мудрость". Ведение натурального хозяйства - выращивание всего понемногу, изготовление собственного хлеба и одежды - было делом не слепой рутины, а расчетливой необходимости: "Когда человек покупает свой хлеб, у него никогда не остается денег". Рутина, заключает Даниэль Фоше, - это "драгоценный плод опыта, сокровищница мудрости"; крестьянин отказывается от нее "только тогда, когда уверен, что может сделать это без ущерба "*° И именно так, как мы видим, и произошло.

y

Традиционные общины продолжали функционировать в традиционном режиме до тех пор, пока сохранялись традиционные условия: низкая производительность труда, неподконтрольные производителю колебания рынка, низкая норма сбережений, незначительные излишки. Те излишки, которые крестьянин мог накопить, изымались у него в виде налогов или ростовщических процентов, тратились на церковные постройки и праздники или вкладывались в землю. Но земля не увеличивала общего объема производства до тех пор, пока капиталовложения в улучшение не стали возможными и мыслимыми.

Рынок стал доступной реальностью, то есть до тех пор, пока расширяющаяся сеть коммуникаций не сделала его досягаемым. Тогда экономический рост мог идти более быстрыми темпами, а производители могли буквально менять свое мнение о том, что они делают и с какой целью. Решающими факторами этих изменений стали автомобильные и железные дороги. Школы формировали и ускоряли эти изменения.

Изменился сам ритм жизни и работы. Организмы людей работали в ритме, задаваемом сердцем и легкими. Рабочие песни, песни на прогулке, песни после работы подражали ритму работы. Пахари работали в ритме лошадей или волов. Мотыжники откусывали от куска хлеба, бросали его вперед, подбирались к нему мотыгой, снова откусывали и бросали. Песни молотильщиков воспроизводили ритм работы молотилок:

Pas par pas, haut, bas,

Lous flagels s'arrest oun pas.

Машины, разводя труд и ритм, отрывали популярные песни от жизненного опыта, открывая дорогу городским мелодиям, не связанным с ритмами труда. Вместе с ритмом труда изменился и весь ритм жизни. Труд стал более постоянным, случайные перерывы на отдых - реже. Даже земля стала меньше отдыхать. Французское слово "залежь", jachére, происходит от латинского iacere - "пахать".

отдыха"; и по крестьянской логике это право на землю относилось к ним самим. Старая практика подтверждала смысл таких рассуждений, новая практика делала их устаревшими.

Само использование таких терминов, как "устаревший", отражает точку зрения, чуждую традиционному укладу. В мире, сильно зависящем от природных условий, ощущение времени определялось сезонными и литургическими ритмами. Каждая ситуация имела свой прецедент, эквивалент или аналогию. Именно в прошлом люди искали уроки для настоящего: не новые, а старые, никогда не устаревающие. Прошлое и настоящее - это не два, а одно целое: континуум прожитого времени, а не ряд отмеренных часами единиц. Праздник или пожар, хороший или плохой урожай, семейное событие - все это сохранялось в памяти и служило более естественным ориентиром, чем календарь. Песни и сказания о событиях столетней давности вызывали сильные эмоции. Близость во времени была относительной, почти не имеющей значения.

Традиционное время не имело фиксированных единиц измерения, не было даже перерыва между работой и отдыхом. Даже потери времени (приходы и уходы, паузы, ожидания) проходили практически незаметно, поскольку вписывались в рутину и не вызывали сомнений. Мы видели, например, что земля часто исчислялась в единицах времени человека или животного, которое требовалось для ее обработки: не фиксированная мера, а соотносимая с условиями. Условия определяли и ценность времени: оно было дешевым, очень дешевым, когда все остальное было в дефиците. Женщина шла из деревни на рынок пешком, 35 км в каждую сторону, чтобы продать десяток яиц за 14 су, а не за 12; она ждала целый день в любую погоду, чтобы продать масло за 20 су, а не за 19. Открытка конца XIX века с изображением крестьянина "На рынок" в двухколесной ослиной тележке подводит итог.

Как с часами, так и с календарем. Календарный год ничего не значил, а ритм времен