Из крестьян во французов. Модернизация сельской Франции, 1870-1914 гг. - Eugen Weber

в незнакомые миры, среды, образ жизни. Вместе с тяжелой фронтовой жизнью пришло непривычное изобилие; вино, кофе, мясо на каждом блюде приучили выживших к привычкам, от которых нелегко отвыкнуть. "Он оставался нищим человеком", - писал Мишель Оже-Ларибе о среднем крестьянине, пока война 1914 года не "заставила его посмотреть на страну". Основные экономические условия держали его в своих тисках даже после окончания войны, и только новая война действительно положила конец упрямому выживанию. Но французский крестьянин снова стал "нищим человеком", каким он был раньше. Для него, как сказал Жозеф Па-ке о Морване, сегодняшний день начался в 1914 году".

Многие скорбели о вчерашней смерти, но мало кто скорбел о крестьянах. Соломенные домики и бревенчатые хижины живописны снаружи, но жить в них - совсем другое дело. Старики в бретонской коммуне, которую исследовал Морин, не очень-то любили вспоминать о былых временах. Для них, как и для реформаторов-республиканцев Третьей республики, прошлое было временем страданий и варварства, а настоящее - временем беспрецедентного комфорта и безопасности, ма-шин, школ, услуг, всех тех чудес, которые принято называть цивилизацией. Морин приводит слова семидесятилетнего старика: "Сто лет назад это место, ах, да, оно было действительно диким, полным дикарей. Люди не были цивилизованными. Они дрались, многие были ворами. Люди пытались спать с женами своих соседей. Мы не были образованными людьми, мы не умели читать, не умели писать, не было школы. Сейчас мы цивилизованы, люди, по крайней мере, умеют читать и писать, все. Раньше была нищета, теперь мы живем в достатке". Роже Табо говорит примерно то же самое о жителях Мазьера в 1914 году: "У всех, даже у самых бедных, было живое ощущение... огромного материального прогресса. У них было не менее живое ощущение великого социального прогресса, безграничного развития в сторону большей свободы и большего равенства благодаря праву голоса".

Это позволяет объяснить необычайную разницу между интеллектуальным отчаянием и упадком элиты fin-de-siécle и оптимизмом, надеждой и ощущением прогресса, столь очевидными для масс. Конечно, элитные интеллектуалы и реформаторы видели, что новые панацеи - демократия, образование - не приносят того улучшения, которое они, казалось бы, обещали. Но на элитные классы также влияли и те сбои в старой системе, которые они видели или чувствовали, и которые они отчаянно пытались предотвратить вопреки воле тех, кого это непосредственно касалось. "Мир, который мы потеряли", не был потерей для тех, кто в нем жил, или, по крайней мере, об этом свидетельствуют факты.

Действительно, было ли то, что пропало, действительно потеряно или выброшено? Магазинные товары, городской стиль, пекарский хлеб считались более качественными, и, вероятно, так оно и было. Предпочтение отдавалось городской музыке, песням и танцам. Конечно, в этом процессе было много приходящего и уходящего, так что идеализированные средневековые пастурельки могли превратиться в более или менее популярные пастушьи песни, которые в более поздний период были подхвачены аристократами, играющими на том, что они считали вульгарным; а народные сказки, переделанные Шарлем Перро или графиней д'Ольнуа, могли быть заимствованы, как мы видели, для использования в какой-нибудь вуали. Сестры и служанки из сельской местности приносили сельские баллады.

 

Но в основном это течение шло из города. Кодексы и устои высших классов считались лучшими, и им сознательно подражали остальные. Слуги и ремесленники подражали буржуа, крестьяне подражали слугам и ремесленникам. Суть заключалась не в контактах, а в возможностях.

 

Почему только контакты не привели к дальнейшему развитию событий? Ведь даже уединенные сообщества на протяжении всего нашего периода и задолго до него имели контакты с окружающим миром, в том числе и городским. Через, казалось бы, изолированные бастионы - Пиренеи, Лимузен, Овернь, даже Бретань - проходили путешественники (иногда большими группами), и на них оказывалось самое разное влияние. Крестьяне этих регионов знали о событиях, технике, языках, социальных изменениях, но воспринимали их, естественно, с точки зрения собственных интересов, то есть с точки зрения определенной экономической базы и социальной формы. Дело не в том, что мир проходил мимо них, а в том, что они принимали только то, что могли признать подходящим, до тех пор, пока экономическое и социальное развитие не сделало разумным всеобщее принятие.

Поскольку в течение длительного времени они признавали лишь немногие изменения, крестьянские массы считались пассивными, упрямыми и глупыми.* Однако сейчас мы видим, что их узкое видение было видением испуганных людей в отчаянных обстоятельствах; что деревня была спасательной шлюпкой, пытавшейся удержаться на плаву в тяжелых морях, а ее культура - сочетанием дисциплины и успокоения, призванным сохранить жизнь ее обитателям. Незащищенность была правилом, а существование - постоянной маргинальностью. Традиции, рутина, неукоснительное следование семье и общине, их правилам - все это делало существование возможным. Деревня была объединением взаимопомощи.*° Земли, пастбища, печи управлялись, как правило, сообща, сроки сева и уборки урожая определялись для всех и каждого. Поскольку всем приходилось тянуться вместе, никаких отклонений не допускалось.

 

В таких условиях инновации были практически немыслимы. Господствовала рутина: структурное равновесие, достигнутое в результате длительного процесса проб и ошибок, усиленное изоляцией и физическими условиями. В Тарасконе (Арьеж) в 1852 г. "сельскохозяйственное население считает, что нынешние методы ведения сельского хозяйства достигли своего пика развития и не должны быть отброшены, поскольку являются плодом длительного опыта". Мудрость заключалась в том, чтобы делать все так, как это всегда делалось, так, как это должно было быть сделано. "Если ты делаешь то, что делает твой сосед, ты не делаешь ни плохого, ни хорошего", - советует франко-комтетская пословица. Для крестьянина рутина означала не бездумный труд, а драгоценный опыт, то, что работало и, следовательно, будет работать снова, накопленную мудрость, без которой жизнь не может продолжаться. Для крестьянина Ланде, писал Жан Рикар в 1911 г., прошлое было "гарантией настоящего; освобождаясь от него, он боялся поставить под угрозу будущее".

Рикарду и другим модернизаторам это казалось непонятным. "Подверженный игу привычки, - говорилось в отчете за 1831 год, - крестьянин хочет жить так, как жил его отец, не столько из уважения к древним, сколько из слепой подозрительности ко всему новому"? Однако это подозрение не обязательно было слепым. Приемы и технологии, за сохранение которых боролись крестьяне, могли препятствовать общему прогрессу, но были жизненно важны для них самих. Конфликт шел не между меняющейся техникой и отсталыми умами, не между прогрессом и упрямой реакцией, а между двумя видами интересов, причем крестьянские были не более слепы, чем капиталистические. В краткосрочном периоде, который большинство крестьян могли себе позволить, нет никаких причин, по которым они должны были приветствовать