Весенние заморозки (СИ) - Александр Хомяков

Стражники дошли до края поляны, повернулись лицом к столпившимся вокруг башни эсгуриям.

-Войте погромче! - крикнул им Филласт на Старшей речи. И стражники взвыли, подобно волкам, а потом бросились на врагов, размахивая мечами.

Морские разбойники сначала опешили, но продолжалось это замешательство недолго. Бросая оружие, толкая друг друга, они всей толпой устремились к обрыву. Те, кто успел забраться на башню, хватали руками воздух рядом с ней. Таргон и явившийся посмотреть представление Коррах хохотали до икоты, пока десять стражников, завывая на все голоса, гнали несколько сотен эсгуриев к обрыву. Паника среди врагов превосходила всякое воображение. Обитатели замка не могли видеть, что за иллюзию подсунул эсгуриям Филласт, однако судя по тому, что осаждающие предпочитали кидаться с обрыва, нежели оставаться рядом с преследующими их стражниками, выглядело это действительно страшно.

Один лишь Филласт был серьезен и даже, казалось, мрачен. Тонкие пальцы его правой руки сжимали свернутую трубочкой тетрадь, словно то была рукоять меча.

Таргон так переживает о своем умолкшем пророческом даре, что мне его даже немного жаль. Он хороший лекарь, и я чувствую, что скоро рана совсем перестанет меня беспокоить.

Перестанет ли беспокоить меня моя совесть? То, что я сделал с эсгуриями, среди моего народа считается преступлением. Но не мог же я позволить Младшим уничтожить замок Скассл и сжечь его библиотеку - куда более ценное сокровище, нежели пророческий дар Старших? Ардены - мои воспитанники, моя ответственность за них перед моей совестью куда больше, чем все мои обязательства перед собственным народом.

Да и нет у меня другого способа вырваться из сна Уивера ЭахТислари. В том будущем, что он создал своей волей, своим неимоверным усилием, теперь живу и я - живу, понимая, что никто, принадлежащий этой вселенной, не может быть всего лишь пассивным наблюдателем. Уивер сделал меня своим орудием, моими руками он убил больше тысячи завоевателей и сохранил библиотеку - но во всем этом я был собой, не чувствуя, что мои поступки совершаются против моей воли. Мы сделали это вместе с ним, с уже покойным Верховным прорицателем. Но почему я тогда уверен, что он все еще жив, все еще крушит орды врагов, сдерживая своими морщинистыми руками обрушившуюся на его народ лавину? Здесь он сделал все, что хотел, теперь его рука простерта от озера Орри навстречу идущим через эггорский лес кассорийцам, а завтра та же длань отправит на смерть дикарей на востоке Сиккарты.

Где в этом сон, а где - явь? Где предопределенность, а где - сотворение ткани вселенной во всем единстве ее пространства и времени одной лишь силой мысли и эмоций? Люди ли прорицатели Старших, или же они в своей власти над миром сильнее богов? Да уж, загадок меньше не становится. Если к терам когда-нибудь попадет моя тетрадь, мудрые великаны могут вообще покинуть реальный мир и затеряться в своих гипотезах и теориях.

Я в растерянности. Прорицатель, ступив в грядущее, его тем самым фиксирует. Не будучи доволен увиденным, он испытывает эмоции, и послушные его эмоциям мысли изменяют мир, заполняя лакуны между уже сложившимися частями мироздания. Но ведь тогда получается, что для творения грядущего обычные, лишенные дара люди или, к примеру, эльфы годятся куда лучше, чем прорицатели? Надо всего лишь быть достаточно уверенным в том, чего хочешь достичь, и в том, что обязательно этого достигнешь - так, выходит? Ну так идея эта не нова, мой народ рассуждал сходным образом задолго до сотворения людей. Вернулись туда, откуда начали.

Хотел бы я поделиться этими мыслями с Аэлевит из Окбери. Из выживших к этому моменту прорицателей арденов она - сильнейшая, и мне всегда нравилось, как она рассуждает о пророческом даре. Вот только я не уверен, что на самом деле это не она со мной поделилась всем тем, в чем я теперь успешно запутался. Я мог просто уловить ее эмоции и восстановить по их рисунку ход ее мысли.

Надо пересилить себя, подойти к обрыву и обрушить на корабли эсгуриев всю мощь океана. Один должен уйти невредимым - Уивер ЭахТислари в будущем уже знает, что жуткие истории о сопротивлении арденов завоевателям разошлись по всем северным и западным землям, и одна из самых страшных - нападение чудовищ на уэсгурских воинов. Он уже там. Он еще здесь. Он всегда или, по крайней мере, надолго. Жизнь после смерти? Вряд ли я когда-нибудь во всем этом разберусь настолько, чтобы утверждать что-либо с уверенностью.

Я только надеюсь, что Элбису не придет в голову навестить меня. Все же летопись - письменный источник, он же, будучи богом устной речи, доступа к ней не имеет. И это здорово. Ведь я знаю всех пятерых избранников Лайты, а вот он - не факт. Это к вопросу о могуществе прорицателей и богов. Элбис, если догадается о летописи, может не оставить мне времени для решения вопроса, который задал мне своей смертью Уивер ЭахТислари.

Собрав котомку, Таргон вышел на порог. Ночью ему приснилось, что он бинтует раненых на берегу озера Орри. Первое видение за долгие-долгие дни, и он спешил ступить на открывшийся ему путь.

Провожать его вышло все семейство повара. Филласт все так же сидел на своем раскладном стуле. Тетради Таргон не заметил, на столе перед эльфом лежал только томик летописи. Глаза его были закрыты, лицо расслабленно.

-Оставались бы вы, господин прорицатель, - без особой надежды попросил Коррах. - Скучно тут стало.

-Не скучай, - Таргон скосил глаза на Филласта. Нет, даже не пошевелился. Небось и не попрощается даже.

Он успел отмерять не больше десятка шагов в сторону дороги, ведущей к поселениям на берегах озера Орри, когда услышал вслед:

-Ты хороший лекарь, Таргон. Спасибо тебе.

Прорицатель обернулся.

-Да какой я лекарь... так, ученик знахаря. А вообще я прорицатель Круга, вот.

Ему показалось, что на лице эльфа появилась едва заметная усмешка. Но Филласт больше ничего не добавил к сказанному.

-Коррах, - вдруг пришла Таргону в голову мысль. - дай-ка мне, наверное, своей редьки в дорогу. Привыкать буду.

Повар просветлел лицом.

-Редька - это полезно! А горечь можно и перетерпеть. - и кинулся в кухню.

Лорбаэн. Вещь?

Песчаный обрыв был высоким - в два человеческих роста. Внизу, под обрывом, несла свои темные воды разленившаяся к концу мая река. В ее спокойной воде отражались плывущие на запад облака, деревья на дальнем берегу и черепичные крыши домиков за ними, а над всем этим - горный хребет на севере, чьи пики словно подпирали небо. Если бы она наклонилась вперед, то могла увидеть и свое отражение: слегка веснущатую девчонку с бронзовой от постоянного пребывания на солнце кожей и выгоревшими волосами, в изношенном платье и сандалиях на ремнях. Но ей не особо хотелось на себя смотреть.