Дикий мед - Энн Мэйджер

Джошуа ссудил Тито деньги на ремонт и новую мебель. Он поддерживал связь с его отчимом, неоднократно предлагал ему оставить Сан-Франциско и начать новое дело в Вегасе.

— Мне пора идти, — обронил Джошуа, обращаясь к Тито и миссис Паскаль, и направился к двери.

Они поспешили проводить его. По лицам было видно, что они счастливы и горды своим новым жилищем.

— Мы вряд ли сможем отблагодарить вас должным образом. — Миссис Паскаль пожала руку Джошуа, который спешил уйти.

Их стремление выразить свою признательность его смущало. Он не так уж много сделал, но и то малое было очень важно для этих людей. Прощаясь, он сказал Тито:

— Если возникнут проблемы, обратитесь ко мне.

Не нужно больше бояться. И, как обещали, начинайте посещать вечернюю школу.

— Да, мистер Камерон.

И мать и сын Паскали провожали его улыбками, пока он спускался по лестнице.

Джошуа помнил трудности своего детства, отсутствие удобств, перебои с водой, крыс, тараканов, равнодушие владельцев домов, учителей и мир подворотни.

Памятнее всего была смерть матери через четыре года после кончины отца. Тогда Джошуа стал жить с ненавистью в душе. Да, сегодня он мог запросто вернуться в свой безопасный, чистый дом, но в глубине души чувствовал, что не сможет уйти от прошлого из-за… Хантера Уатта.

Когда он вышел на улицу, в его голове бродили темные мысли. Кого он никак не ожидал здесь увидеть — так это Хани Родригес: она ехала медленно в своей несуразной «Бомбе», выискивая место для парковки.

Он с удивлением смотрел на зеленое чудище, потом побежал за машиной.

Она совсем спятила, приехав сюда одна. Машина катилась так медленно, что не составляло труда ее догнать. Он забежал вперед и сделал знак остановиться, постучав по переднему стеклу.

Она нажала на тормоз. Из приоткрытой задней дверцы вылетел учебник по химии. Он ловко поймал книгу и бросил обратно на сиденье, где были навалены всякие ящики с книгами, географические карты, школьные тетрадки.

Он начал злиться.

— Какого черта вы здесь делаете? И почему не защелкиваете дверцы на предохранитель?

Ее зеленые глаза сверкнули.

— Я тоже рада видеть вас, Джошуа.

— Я задал вам вопрос, — он нахмурился.

Она вскинула голову и с вызовом посмотрела на него.

— Я еду в школу, чтобы оставить там часть вещей. Слишком мало места в квартире.

— А где ваша школа?

— Если вам положено это знать, то прямо за углом.

— И вы здесь преподаете? Это неблагополучный район.

— Не такой уж и плохой. Я проработала тут десять лет. Здесь живет много замечательных людей.

Он ухмыльнулся.

— Я вырос в этом районе.

— Значит, не вам объяснять, что люди здесь неплохие, — с лихостью заметила она.

— Я провожу вас до школы.

— Я этого хочу меньше всего. Вы здесь в каждом видите преступника…

Но, прежде чем она договорила, он обогнул машину и запрыгнул внутрь.

Когда она вскинула руки в немом протесте, выражая свое недовольство, он лишь усмехнулся:

— А что, если бы я оказался негодяем? Вам бы несдобровать.

Ее растерянный, сердитый взгляд, казалось, распалял каждую клеточку его тела.

— Может быть, мне уже плохо, — мягко парировала Хани.

— Прежде всего, следует закрыть дверцы на защелки, — грубовато поучал он, запирая переднюю дверцу. — Вот так.

— Вы уверены, что всегда знаете, что нужно делать?

Джошуа уловил аромат жасмина и почувствовал подступающее волнение: он оказался с ней рядом в замкнутом тесном пространстве.

И она знала это.

— И зачем вы взялись учить этих детей, Хани? Он не спускал глаз с дороги, потому что смотреть на нее было небезопасно.

— Они нуждаются во мне больше, чем другие дети. Потому что повсюду — и на улицах, и в школах больших городов — идет борьба за их души, и я пытаюсь спасти тех детей, которые проходят через мои руки. Это трудно, подчас весьма, но кто же, если не я, покажет им возможный выход.

Она тронула едва затянувшуюся рану. Джошуа с силой нажал на акселератор.

— Хани, у них нет будущего. И вряд ли кто-то подскажет им выход, если он вообще есть.

— Я все же пытаюсь ободрить их, вселить в них уверенность в завтрашнем дне.

Двое худеньких, плохо одетых мальчиков с беспокойным взглядом бесцельно проехали мимо на облезлых велосипедах. Когда они увидели Хани, то приветливо помахали, и она ответила тем же.

Джошуа нахмурился от безрадостных воспоминаний о своей юности.

— Возможно, дети и знают, как им поступать дальше.

— Может, еще не поздно.., даже для вас, Джошуа, — вкрадчиво сказала она.

Он схватил ее за кисть. Когда она попыталась высвободить руку, презрительно разжал пальцы.

— Ладненько: вы спасаете мир, я его разрушаю. Он цинично взглянул на грязную улицу. — Мне все же кажется, что моя работа приятнее, чем ваша.

Она взяла в руки стоявший у ног ящик с папками и собралась открыть дверцу. Нерешительно взглянула на него.

Взгляд его голубых глаз был диковатым.

— Джошуа, — еле слышно произнесла она, — легко пенять на жизнь. Она тяжела повсюду, не только здесь. Вы можете измениться, если захотите. Но лишь вы сами способны это сделать. Может быть, изменения уже произошли, и это вам не по душе.

Прекратите подпитывать вашу ненависть и мстительность. Вы же талантливый человек. Живите с миром в душе.

Меньше всего сейчас он думал о ненависти и мстительности. Ее рыжие волосы, казалось, вспыхивают искорками. И глаза тоже. И его глаза вспыхнули. Хотелось привлечь ее к себе, припасть к губам.

— По-вашему, все так просто, — проговорил он, пытаясь быть сдержанным. — Мир переполнен детьми разных людей; детьми тех, кто преуспевает, и детьми неудачников. Зачем вам терять время на тех, которые обречены на неудачу?

— Почему вы с таким удовольствием надеваете маску суровости? — спросила она, будто не понимая, что неприязнь не наигранна. — Конечно, не из-за этого убогого района, но из-за своей неудовлетворенности? Неужели так трудно поверить в то, что мы можем, если захотим, сделать мир лучше?

Что мы можем, если попробуем, стать добрее? Что мы можем преобразить такие вот районы?

— В ваших устремлениях нет ничего плохого, сказал он хриплым голосом, — но не нужно пудрить мозги живущим здесь подросткам.

— Вы имеете в виду?..

— Зачем питать иллюзии, зачем рисовать для них прекрасный мир, в котором им вряд ли придется жить? Не лучше ли все оставить как есть?

— Ну а разве вы не стремились вырваться отсюда?

— Для меня вырваться было легче: мной двигала ненависть к одному человеку и желание отомстить. Его губы искривились в зловещей ухмылке.

Ее охватил трепет, а ему стало ясно, что он говорит лишнее. Она лишь произнесла скороговоркой: