Башни Латераны 4 - Виталий Хонихоев

кулаком. Лео чуть наклонил голову вперед, принимая удар на лоб и Кабан шипит, трясет кистью в воздухе.

— Эй! Что там за шум⁈ — послышался голос капрала Шпанглера: — что за толпа? Плетей захотелось⁈

— Мы еще не закончили… — зашипел Кабан, отходя от Лео. Все поспешили разойтись по своим местам. Никко благодарно кивнул Лео.

Наступила ночь, но свежесть так и не пришла, в трюме было душно. Фонари погасили — экономили масло. Трюм утонул во тьме, и только из-под крышки люка сочился тусклый свет луны. Храп, стоны, бормотание во сне. Кто-то скулил в углу — тихо, по-собачьи, стараясь не разбудить соседей. Гамаки скрипели в такт качке, и «Чёрная Марта» стонала всеми своими старыми досками.

Лео лежал с закрытыми глазами. Не спал — ждал. Он слышал, как Кабан ворочается в своём гамаке. Слышал его дыхание — тяжёлое, злое. Прошёл час. Может, два — в темноте время тянулось иначе. Храп стал ровнее, глубже. Трюм спал.

Шорох.

Едва слышный — скрип верёвок, шелест ткани. Кто-то выбирался из гамака. Тяжёлый, грузный. Старался двигаться тихо, но половицы всё равно поскрипывали под весом.

Лео приоткрыл глаза, прислушался. Улыбнулся своим мыслям. Наконец-то можно не гадать, правильно ли он поступает, верно ли он сделал выбор и какого черта он тут вообще делает. Наконец он может заняться делом, зная, что это единственный возможный выбор.

Тень. Большая, сгорбленная. Двигалась между рядами гамаков, осторожно переступая через спящих. Лео нащупал рукоять короткого ножа. В трюме будет неудобно… но если этот идиот решит напасть на него ночью…

Тень прошла мимо — к лестнице. К люку.

Лео лежал неподвижно, считая удары сердца и не веря в свою удачу. Этот парень идиот.

Потом он бесшумно скользнул из гамака.

Его ноги коснулись мокрых досок. Он замер на мгновение, прислушиваясь. Никто не проснулся. Мартен лежал на боку, лицом к переборке — но дышал слишком ровно.

Лео двинулся к лестнице.

Люк был приоткрыт — Кабан не стал закрывать за собой. Лео поднялся по ступеням, прижимаясь к стене, стараясь не скрипеть. Высунул голову наружу.

Палуба была пуста. Вахтенный дремал на носу, привалившись к бухте каната — Лео видел его силуэт на фоне звёздного неба. Луна пряталась за облаками, и тени лежали густые, чёрные.

Кабан стоял у правого борта, спиной к люку. Справлял нужду за борт — журчание едва слышно за плеском волн. Он что-то бормотал себе под нос, и Лео разобрал: «…Виконт сраный… покажу ему… завтра…»

Лео двигался как тень. Как учил когда-то Бринк Кожан: «Не крадись — плыви. Земля тебя держит, не ты её». Босые ноги на мокрых досках, перенос веса с пятки на носок, ни звука, ни шороха. В книгах что читала Беатриче в такие моменты герои обожали монологи — чтобы жертва поняла за что и что именно с ними будет. Но это не книга.

Он возникает за спиной у Кабана, одним движением зажимает ему рот и тут же — вонзает нож в спину, туда, где расположена правая почка. Кабана выгибает, вытягивает в спазме. Лео знал, что сейчас можно уже отнять руку от рта — он все равно уже не крикнет.

Толчок.

Всплеск.

Негромкий, почти неслышный за шумом волн. Лео отступил от фальшборта, скользнул обратно к люку. Вахтенный на носу даже не шевельнулся — спал крепко, пьяная скотина.

Через минуту Лео уже лежал в своём гамаке, глядя в темноту. На душе было хорошо. Никаких вопросов. Он закрыл глаза и уснул крепким сном без сновидений.

Утро началось с крика.

— Построение! Все наверх! Живо, ублюдки!

Голос Шпанглера резал уши, как ржавый нож. Рекруты выбирались из гамаков, сонные, помятые, спотыкаясь друг о друга. Лео поднялся вместе со всеми — лицо спокойное, движения неторопливые.

На палубе было холодно. Ветер нёс солёные брызги, небо хмурилось серыми тучами. «Марта» шла под всеми парусами, и берег давно исчез за горизонтом.

Рекрутов выстроили вдоль левого борта. Шпанглер шёл вдоль строя, пересчитывая головы, и лицо его было мрачнее тучи.

— … тридцать девять, сорок, сорок один… — он остановился, нахмурился. Пересчитал снова. — Сорок один. Где сорок второй?

Молчание.

— Я спрашиваю — где сорок второй⁈ Штоссер! Бруно Штоссер! Где этот боров⁈

Люди переглядывались, пожимали плечами. Никто не знал. Никто не видел.

На корме появился лейтенант Дитрих — застёгнутый на все пуговицы, с лицом, вырезанным из камня. За ним шёл капитан корабля, седой и обветренный.

— Что случилось? — спросил Дитрих.

— Не хватает одного, герр лейтенант. Штоссер. Здоровый такой, из деревни…

— Я помню, кто такой Штоссер. — Дитрих оглядел строй. — Когда его видели в последний раз?

Молчание.

— Вечером, — подал голос кто-то. — На ужине был. Потом… не знаю. Спали все.

— Вахтенный! — рявкнул капитан. — Матрос Греве!

Вахтенный — тот самый, что дремал ночью на носу — выступил вперёд. Лицо бледное, глаза бегают.

— Я… господин капитан… я не…

— Кто-нибудь поднимался на палубу ночью?

— Н-нет, господин капитан. То есть… я не видел. Я… — он сглотнул. — Я, может, задремал на минуту…

— На минуту, — процедил капитан. Повернулся к Дитриху. — Человек за бортом, герр лейтенант. Другого объяснения нет.

Дитрих кивнул. Прошёлся вдоль строя, глядя в лица. Остановился напротив Лео.

— Дейн Конте.

— Герр лейтенант.

— Вы не можете пролить свет на внезапное исчезновение рекрута Штоссера?

— Никак нет, герр лейтенант.

Пауза. Дитрих смотрел на него — долго, пристально. Лео смотрел в ответ.

— Кто-нибудь что-нибудь видел? — спросил Дитрих, не отводя взгляда от Лео. — Слышал?

Молчание.

Мартен стоял через двух человек от Лео. Лицо непроницаемое. Руки сложены за спиной.

Никко — бледный, трясущийся — смотрел в палубу.

— Хорошо, — сказал Дитрих наконец. — Вахтенный Греве — десять плетей за сон на посту. Остальным — урок. На палубу без приказа не подниматься. Ночью — тем более. Море, — он обвёл взглядом рекрутов, — не прощает глупости. Разойтись!

Исполняя команду, Лео заметил несколько взглядов. На него смотрели, когда думали, что он не видит, а когда встречались с ним взглядом — поспешно отводили глаза.

Глава 7

Кессельхафен встретил их дождём. Мелким, холодным, въедливым — он сёк лицо, забирался под одежду, превращал всё вокруг в серую мокрую кашу. «Чёрная Марта» втянулась в гавань на рассвете, когда небо едва посветлело,