Дракон Его Величества - Новик Наоми

Постояв немного перед кроватью, Лоуренс внезапно достал из шкафа старый сюртук с панталонами, переоделся и вышел. На конюшне он прихватил одеяло. Отчаянный, не просыпаясь, приоткрыл один глаз и поднял крыло. Лоуренс улегся на его переднюю лапу, ощущая тепло и уют всем своим существом.

— Все ли у тебя хорошо? — Отчаянный бережно прикрыл его другой лапой, прижал покрепче к груди и приподнял крылья, готовясь их развернуть. — Ты чем-то расстроен. Не улететь ли нам прямо сейчас?

Лоуренс преодолел искушение. Им обоим будет лучше, если они как следует выспятся и позавтракают. В любом случае он не намерен убегать потихоньку, как будто стыдится чего-то.

— Нет-нет. — Лоуренс приласкал Отчаянного, и тот снова опустил крылья. — Этого не нужно, поверь мне. Просто у меня был разговор с отцом. — Он замолчал, не желая ворошить в памяти холодное равнодушие лорда Эллендейла, и плечи его поникли.

— Он рассердился на то, что мы прилетели?

Участливый, все понимающий голос приободрил Лоуренса, и он высказался откровенней, чем собирался:

— Это старая история. Он хотел, чтобы я стал священником, как мой брат. Флотскую службу он никогда не считал почтенным занятием.

— Значит, авиация для него еще хуже. — Проницательность Отчаянного становилась прямо-таки чрезмерной. — Ты поэтому не хотел уходить из флота?

— Да, воздушные силы он, наверное, презирает еще сильнее, но я его мнения не разделяю. Хорошее в авиации с избытком возмещает плохое. — Лоуренс погладил дракона по носу, и тот любовно потерся о его руку. — Мой выбор с самого начала его не устраивал. Я сбежал из дому еще мальчишкой, и только тогда он позволил мне уйти в море. Я не могу подчиняться его воле, потому что смотрю на свой долг иначе, чем он.

Отчаянный фыркнул, выпустив в прохладный ночной воздух облачко пара.

— Он тебе не разрешает спать в доме, да?

— Нет, он разрешил. — Собственная слабость, побудившая его искать утешения у дракона, немного смущала Лоуренса. — Мне просто не хотелось спать одному, вот я и пришел.

Отчаянный не усмотрел в этом ничего странного.

— Главное, чтобы ты не замерз. — Он устроился поудобнее и выдвинул крылья вперед, заслонившись от ветра.

— Мне тепло и очень удобно. Не волнуйся, пожалуйста. — Лоуренс вытянулся на твердой широкой лапе, укрылся одеялом. — Доброй ночи, голубчик.

Болезненная, изматывающая усталость последнего часа сменилась здоровой сонливостью.

Урчание в драконьем желудке разбудило их обоих еще до рассвета.

— Ох, как есть хочется. — Отчаянный, мигом стряхнув с себя сон, пожирал глазами оленей, сбившихся у стены парка.

— Ты ешь, а я тоже пойду позавтракаю. — Лоуренс слез со своего ложа, погладил напоследок дракона и зашагал к дому. Было бы крайне нежелательно попасться кому-нибудь на глаза в таком виде, но гости в столь ранний час, конечно, еще не вставали, и ему удалось пробраться в спальню без дальнейшего ущерба для своей репутации.

Пока слуга укладывал заново его скудный багаж, Лоуренс наскоро умылся и переоделся в летную форму. Как только позволило время, он сошел вниз. Горничные еще выставляли на буфет блюда для первого завтрака, кофейник только что подали. Лоуренс надеялся, что никого из гостей не встретит, но Эдит, к его удивлению, уже сидела за столом. Она никогда не поднималась так рано.

Она сидела, наружно спокойная, безупречно одетая, с гладко стянутыми в узел золотистыми волосами. Только руки, сжатые на коленях, выдавали ее. Она не взяла ничего из еды, даже чашка с чаем так и стояла нетронутая.

— Доброе утро, — сказала она с деланным оживлением, поглядывая на слуг. — Налить вам кофе?

— Благодарю вас. — Произнеся этот единственно возможный ответ, он сел рядом с ней. Она налила чашку, положила туда пол-ложки сахара и пол-ложки сливок, точно как он любил. Они ни к чему не прикоснулись и не сказали больше ни слова, пока слуги, закончив приготовления, не вышли из комнаты.

— Я надеялась, что найду случай поговорить с вами перед вашим отъездом, — заговорила она тогда, наконец взглянув на него. — Мне так жаль, Уилл. Другого выбора у вас, вероятно, не было?

Он не сразу понял, что она говорит о его добровольном опекунстве; если не считать беспокойства по поводу обучения, он уже перестал смотреть на свое новое положение как на что-то дурное.

— Нет. Я хорошо понимал, в чем состоит мой долг, — ответил он кратко. Критику со стороны отца он вынужден был стерпеть, но ни от кого другого ее бы не принял.

Эдит только кивнула.

— Я сразу поняла, что так все и было, как только услышала. — Ее руки разжались и лежали теперь спокойно.

— Мои чувства в отличие от моих обстоятельств не изменились, — сказал он, поняв, что больше она ничего не скажет. Видя ее холодность, он полагал, что уже получил ответ, но продолжал говорить, чтобы она впоследствии не могла упрекнуть его в неверности своему обещанию. Разорвать их негласную помолвку он предоставил ей. — Если вы не можете того же сказать о себе, одно лишь ваше слово заставит меня умолкнуть. — Говоря это, он испытал приступ негодования, и его голос зазвучал непривычно резко. Странная манера делать предложение девушке.

— Я не желаю этого слышать! — воскликнула она. В нем опять зародилась надежда, но оказалось, что это только начало. — Разве я когда-нибудь была расчетливой, разве хоть словом попрекнула вас за избранный вами путь при всех его опасностях и лишениях? Став священником, вы зажили бы в свое удовольствие. У нас с вами уже был бы свой дом, были бы дети, и я не боялась бы за вас, когда вы уходите в море.

Она говорила очень быстро, с новым для него жаром, и румянец пылал у нее на щеках. Он не мог не признать справедливости этих слов. Устыдившись своего гнева, он протянул ей руку, но она продолжала свою пылкую речь:

— Я не жаловалась, ведь верно? Я ждала, я была терпелива, но в будущем мне виделось нечто лучшее, чем уединенная жизнь вдали от родных и друзей, в которой вы сможете уделить мне очень мало внимания. Мои чувства остались такими же, как всегда, но я не настолько сумасбродна и сентиментальна, чтобы верить, будто можно преодолеть все препятствия и стать счастливыми, опираясь на одни только чувства.

Она наконец остановилась, и удрученный Лоуренс промолвил:

— Простите меня. — Каждое ее слово было справедливым укором ему, вообразившему, что именно с ним обошлись дурно. — Я сожалею, что начал этот разговор, Эдит. Мне следовало бы просто извиниться за то, что я поставил вас в столь неловкое положение. — Он встал из-за стола и поклонился: больше он, разумеется, в ее обществе оставаться не мог. — Позвольте мне удалиться и от всей души пожелать вам счастья.

Эдит тоже поднялась.

— Нет, вы останетесь здесь и позавтракаете. Вам предстоит долгий путь, а я нисколько не голодна. — Она подала ему руку, и слабая улыбка затрепетала у нее на губах. Он думал, что за этим последует вежливое прощание — но если она и хотела проститься, то в последний миг переменила решение. — Прошу вас, не думайте обо мне плохо, — сказала она очень тихо и с великой поспешностью вышла.

Напрасно она беспокоилась: ни одна дурная мысль о ней не могла прийти ему в голову. Напротив, он чувствовал себя виноватым за то, что был так холоден с Эдит и не сумел выполнить свои перед ней обязательства. Когда они дали друг другу обещание, она была дочерью джентльмена с солидным приданым, а он — морским офицером, не имевшим ничего, кроме надежд на будущее. Теперь он собственными руками разрушил даже эти надежды и не мог отрицать, что расходится в понимании своего долга с целым миром.

Эдит проявила похвальное благоразумие, не желая довольствоваться тем, что мог ей предложить авиатор. Нежная привязанность, которую Лоуренс чувствовал к Отчаянному, мало что оставляла на долю жены даже в редкие часы отпуска. Он поступил как эгоист, делая ей предложение, прося ее пожертвовать собственным счастьем ради его удобства.

Аппетит у него почти пропал, но он заставил себя поесть, чтобы не останавливаться в пути. В одиночестве он пробыл недолго: вскоре после ухода Эдит пришла мисс Монтегю в элегантнейшей амазонке, которая больше годилась для Лондона, чем для верховых прогулок в деревне, но хорошо показывала все достоинства ее фигуры. Она вошла с улыбкой, однако тут же нахмурилась, увидев, что Лоуренс здесь один, и села на дальнем конце стола. Немного времени спустя к ней присоединился Уолви, тоже одетый для верховой езды. Лоуренс едва кивнул им обоим и больше не обращал на них никакого внимания.