Броневая рапсодия - Алексей Иванов

Что значит воевать по-гвардейски? Какими качествами должны обладать удостоенные почетного звания воины, чтобы его на деле оправдывать? Как такие качества формировать у личного состава в огне сражений, в ходе боевой и политической подготовки? Вопросы, вопросы, вопросы… Они не давали командиру покоя.

В редкие часы досуга, если таковые можно себе представить у руководителя соединения, выведенного на пополнение и отдых, Лизюков продолжал литературную работу, делал наброски своих выступлений в печати, перед командирами подразделений, работниками штабов. У него на столе лежали письма из редакций газеты «Красная звезда», военных журналов с просьбой прислать по старой памяти материалы для публикации. По ночам он часто бодрствовал над рукописями, которым суждено было в начале 1942 года стать серией брошюр цикла «Из боевого опыта фронтовика».

Трудно переоценить практическое значение этих книжек, свободно умещавшихся в полевой сумке. Они наполнены поучительными эпизодами, построены в форме увлекательной беседы. Их язык не только точен, лаконичен, но и ярок, образен. Главная ценность заключалась в том, что боец, командир, читая их, учился бить врага наверняка.

Именно тогда родились и первые размышления о советской гвардии. Александр Ильич писал: «Когда мы произносим слово „гвардия“, перед нашим мысленным взором встает непоколебимая воинская сила, не знающая преград и поражений». Это было написано о Московской Пролетарской дивизии.

В вооруженной борьбе, даже такой, как насыщенная техникой Великая Отечественная война, Лизюков на первое место ставил человека, подлинного творца побед на земле, в небе и на море. Этот человек должен быть закален по-особому. «Войны прошлого, — подчеркивал Александр Ильич, — требовали минутного порыва, ослепительной, но короткой, как удар молнии, вспышки отваги, теперь же нужен постоянно действующий героизм, неиссякаемое упорство, идущее из сердца волна за волной, непроходящие стойкость и твердость, равные граниту».

Выковать такие черты у вчерашнего рабочего, колхозника, интеллигента, довести их до необходимой крепости не просто. С горячей заинтересованностью делился командир своими соображениями о том, как преодолеть настроения мирных дней, каким образом в исключительно сжатые сроки научить человека бороться с танками, самолетами противника, противостоять грозной технике врага, истреблять ее своими руками. Это не просто слова. Гвардейцы доказали, что они способны останавливать бронированные лавины нашествия.

Так было и под Наро-Фоминском, куда в срочном порядке направили 1-ю Московскую мотострелковую дивизию. Город переходил из рук в руки по нескольку раз в сутки. Линия обороны противоборствующих сторон колебалась подобно маятнику. Казалось, наступил предел человеческим возможностям. Тогда командование и политотдел соединения прибегли к самому испытанному средству — призывному партийному слову. В полки направили листовки.

«Поклянемся перед партией, Советским правительством, — говорилось в одной из них, — что всю нашу ненависть к врагу, силу, мощь оружия обрушим на головы фашистов. Москва — это сердце нашей Родины, и если будет нужно, то каждый из нас отдаст свою жизнь за наш любимый город».

Дивизия Лизюкова преградила путь врагу на восток, Александр Ильич дальновидно поступил, выдвинув танковый полк на левый берег реки Нары. Это был своевременный и точный маневр. Почувствовав реальную угрозу окружения, гитлеровцы остановились.

28 октября танкисты под руководством Балояна тараном рассекли позиции фашистов, пробились до самой западной окраины города. Они почти без потерь вернулись обратно. Вскоре положение на данном участке фронта стабилизировалось.

Оценивая действия гвардейцев, Маршал Советского Союза Г. К. Жуков подчеркнул: «Серьезно осложнилась обстановка в районе Наро-Фоминска… Быть бы беде, но в этот опасный момент подошла из резерва Ставки 1-я Московская гвардейская мотострелковая дивизия под командованием полковника Героя Советского Союза А. И. Лизюкова. Эта дивизия была усилена 5-й танковой бригадой подполковника М. Г. Сахно… 1-я Московская гвардейская дивизия отбросила прорвавшиеся части противника за реку Нару и прочно закрепила Наро-Фоминский участок».

Гитлеровцы в полной мере ощутили на себе мощь гвардейских ударов этой дивизии. Вот характерные признания пленного унтер-офицера. Он в присутствии комдива утверждал, что против них действуют не менее четырех советских дивизий.

— Какие же? — по-немецки уточнил Александр Ильич.

— Первая Московская, первая танковая, первая гвардейская Краснознаменная и еще первая мотострелковая, — пунктуально по пальцам пересчитал унтер-офицер.

«НЕПРЕМЕННО ДОЙДЕМ ДО БЕРЛИНА!»

В ожесточенных боях, ломая сопротивление врага, наши войска на всех направлениях ведут наступление. Удары могучей Красной Армии по врагу становятся все более мощными и решительными. Враг получил глубокие раны, но он еще не добит, он пытается огрызаться. Мы не дадим ему передышки.

Войдя в просторный штабной блиндаж, подполковник Н. Балоян представился:

— Командир 175-го мотострелкового полка по вашему приказанию прибыл!

Лизюков пожал ему руку и развернул на столе карту, давая возможность комполка освоиться с нанесенной на ней обстановкой. Так Александр Ильич поступал всегда при постановке новой сложной, ответственной задачи, имея дело с подполковником Новиковым, которого недавно сменил Балоян.

Новый командир был одним из лучших офицеров штаба соединения, начальником разведки. Его считали образцом личной отваги, мастером на выдумку хитрейших ловушек для гитлеровцев. В нем удачно сочетались порыв и железная выдержка.

В одном из предыдущих боев он уже заменял выведенного из строя командира 6-го стрелкового полка. Сложилась кризисная ситуация. В тылу части внезапно появились немецкие автоматчики. Они ударили во фланг подразделений, где было много еще не обстрелянных бойцов. Люди дрогнули.

Тогда перед воинами встал во весь рост подполковник Балоян. Поднялся под свинцовым ливнем невозмутимый, улыбающийся. Вскинул руку над головой и зычно крикнул: «Ребята, неужели автоматчиков испугались? Кто больше всех боится, давайте ко мне, сюда под плащ-палатку. Укрою не хуже брони!» Вокруг свистели пули, но офицер стоял цел-невредим и ободряюще улыбался, вызывая у новобранцев чувство стыда за их смятение, внушая простую мысль о том, что не так страшен черт, каким он показался.

Через несколько минут Балоян так же спокойно развернул собравшихся возле него бойцов в цепь и лично повел их короткими перебежками на врага. Положение восстановили…

Подполковник приблизился к столу, наклонился над картой, протянул руку туда, где был обозначен выступ вражеской обороны на нашем берегу Нары.

— Да, — подтвердил его догадку Александр Ильич. — Этот конопеловский плацдарм мешает, угрожает нам. Есть приказ его ликвидировать.

Деревню Конопеловку противник занял почти месяц назад, тщательно укрепил ее: дома превратил в доты, дзоты, подступы к ним начинил минами, опутал околицу колючей проволокой. На противоположном берегу сосредоточил мобильные резервы. Фашистам Конопеловка была нужна не только для настоящего. Отсюда им продолжала мерещиться Москва, конец всей восточной кампании.

Для советских войск на этом участке фронта устранение плацдарма — залог успешного наступления. Как это сделает подполковник Балоян?

— Задачу решить по-гвардейски, — подчеркнул комдив. — К 9 часам утра 23 ноября доложите. Используйте опыт, добытый под Борисовом, на Соловьевской переправе: бейте не числом, а умением.

Что конкретно имелось в виду, полковник не уточнил. Пусть офицер сам выберет пути и средства достижения поставленной цели.

Командир полка не мешкал. Едва сгустились сумерки, на позиции фашистов обрушился град снарядов. Затем шквал огня перенесли за Нару, на резервы противника. В лощинах, перелесках, расположенных поближе к переднему краю, разом загудели двигатели танков, самоходок.

Вражеская оборона ощетинилась выстрелами, хотя с нашей стороны доносился лишь гул моторов. Нервы гитлеровцев не выдержали. Одновременно стреляли все, кто мог. Артиллерийские разведчики полка Балояна усердно засекали цели, по которым пушки ударили во второй раз после ложной танковой атаки.

Когда батареи смолкли, грянуло «ура!». Такое дружное, громкое, что уцелевшие гитлеровцы опять бросились к пулеметам, пушкам. Теперь они били по подозрительным теням от деревьев, овинов, бугров — по всему, что можно было принять за приближающихся советских воинов. Между тем из наших траншей никто не выдвигался вперед. Постепенно стрельба прекратилась. Глубокая тишина окутала окрестность. Она успокоила переполошившихся немцев: мол, теперь русским не до наступления, можно обогреться, прикорнуть.