«То, что мы зовем душой…» Избранные стихотворения - Александр Семёнович Кушнер

углу глуховатой Вселенной очнуться

В заставленной комнате с креслом и круглым

                                                          столом.

О жизни. О смерти. О том, что могли разминуться.

Могли зазеваться. Подумаешь, век или два!

Могли б заглядеться на что-нибудь, попросту сбиться

С заветного счета. О радость, ты здесь, ты жива.

О, нацеловаться! А главное, наговориться!

За тысячи лет золотого молчанья, за весь

Дожизненный опыт, пока нас держали во мраке.

Цветочки на скатерти – вот что мне нравится здесь.

О тютчевской неге. О дивной полуденной влаге.

О вилле, ты помнишь, как двое порог перешли

В стихах его римских, спугнув вековую истому?

О стуже. О корке заснеженной бедной земли,

Которую любим, ревнуя к небесному дому.

«Страх и трепет, страх и трепет, страх…»

Страх и трепет, страх и трепет, страх

За того, кто дорог нам и мил.

Странно жить, с улыбкой на устах,

Среди белых, среди темных крыл.

С самой жаркой, кровной стороны,

Уязвимо-близкой, дорогой —

Как мы жалки, не защищены,

Что за счастье, вечный страх какой!

Кто б ты ни был, знаешь, как я груб,

Толстокож, привычен ко всему,

Как хочу почувствовать за дуб, —

Не за плющ, что вьется по нему.

Но средь сучьев, листьев и ветвей,

Потакая гибкому плющу,

Не в своей я власти, а в твоей,

Весь в твоей, ты видишь, трепещу!

И задобрить пробую беду,

И, пугаясь тени, как во сне,

Сам ищу в потемках руку ту,

Что из мрака тянется ко мне.

«Морем с двенадцатого этажа…»

Морем с двенадцатого этажа,

Как со скалы, любоваться пустынным

Можно, громадой его дорожа,

Синим, зеленым, лиловым, полынным,

Розовым, блеклым, молочным, льняным,

Шелковым, вкрадчивым, пасмурным, грубым,

Я не найдусь, – ты подскажешь, каким,

Гипсовым, ржавым, лепным, белозубым,

Мраморным. Видишь, я рад перерыть,

Перетряхнуть наш словарь, выбирая

Определения. Господи, быть

Точным и пристальным – радость какая!

Что за текучий, трепещущий свет!

Как хорошо на летящем балконе!

Видишь ли, я не считаю, что нет

Слов, я и счастья без слов бы не понял.

«Как пахнет эвкалипт пицундский, придорожный…»

Как пахнет эвкалипт пицундский, придорожный,

Как сбрасывает он обвисшую кору,

Сухой, неосторожный!

Для запахов никак я слов не подберу.

А в знойной вышине как будто десять шапок,

Так зеленью кустистой он накрыт.

Не память, не любовь, всего сильнее запах,

Который ускользнуть навеки норовит.

Вот то, чему и впрямь на свете нет названья.

Нельзя определить, понять через другой,

Сравнить… вот вещь в себе… молчит

                                      воспоминанье,

Воображенье спит… напрасен оклик твой.

Не отзовется тот, кто терпким, вездесущим,

Когда под ним стоишь, склонялся, обступал.

Он там, вдали от нас, прекрасен и запущен,

Как бы волшебный круг сплошной образовал,

Магический… зато когда-нибудь, хоть в жизни

Совсем другой, вернись под пышный свод, —

И он тебе вручит и нынешние мысли,

И знойный этот день в сохранности вернет.

«Тарелку мыл под быстрою струей…»

Тарелку мыл под быстрою струей

И всё отмыть с нее хотел цветочек,

Приняв его за крошку, за сырой

Клочок еды, – одной из проволочек

В ряду заминок эта тень была

Рассеянности, жизнь одолевавшей…

Смыть, смыть, стереть, добраться до бела,

До сути, нам сквозь сумрак просиявшей.

Но выяснилось: желто-голубой

Цветочек неделим и несмываем.

Ты ж просто недоволен сам собой,

Поэтому и мгла стоит за краем

Тоски, за срезом дней, за ободком,

Под пальцами приподнято-волнистым…

Поэзия, следи за пустяком,

Сперва за пустяком, потом за смыслом.

«Цезарь, Август, Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон…»

Цезарь, Август, Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон…

Сам собой этот перечень лег в стихотворную

                                                          строчку.

О, какой безобразный, какой соблазнительный сон!

Поиграй, поверти, подержи на руке, как цепочку.

Ни порвать, ни разбить, ни местами нельзя поменять.

Выходили из сумрака именно в этом порядке,

Словно лишь для того, чтобы лучше улечься

                                                     в тетрадь,

Волосок к волоску и лепные волнистые складки.

Вот теперь наконец я запомню их всех наизусть.

Я диван обогнул, я к столу прикоснулся и стулу.

На таком расстоянье и я никого не боюсь.

Ни навету меня не достать, ни хуле, ни посулу.

Преимущество наше огромно, в две тысячи лет.

Чем его заслужил я, – никто мне не скажет, не знаю.

Словно мир предо мной развернул свой узор, свой

                                                            сюжет,

И я пальцем веду по нему и вперед забегаю.

«Перевалив через Альпы, варварский городок…»

Перевалив через Альпы, варварский городок

Проезжал захолустный, бревна да глина.

Кто-то сказал с усмешкой, из фляги отпив глоток,

Кто это был, не важно, Пизон или Цинна:

«О, неужели здесь тоже борьба за власть

Есть, хоть трибунов нет, консулов и легатов?»

Он придержал коня, к той же фляжке решив

                                           припасть,

И, вернув ее, отвечал хрипловато

И, во всяком случае, с полной серьезностью: «Быть

Предпочел бы первым здесь, чем вторым

                                    или третьим в Риме…»

Сколько веков прошло, эту фразу пора б забыть!

Миллиона четыре в городе, шесть —

с окрестностями заводскими.

И, повернувшись к тому, кто на заднем сиденье

                                                            спит,

Укачало его, спрошу: «Как ты думаешь, изменился

Человек или он все тот же, словно пиния

                                                иль самшит?»

Ничего не ответит, решив, что вопрос мой

                                                 ему приснился.